Чтение онлайн

Помимо прочего, согласно ст. 7 Устава о цензуре и печати от 1890 г., периодические и непериодические издания подвергались «действию административных мер и взысканий». Так, пользовавшиеся правом выпуска без предварительной цензуры издания должны были вносить денежный залог в Главное управление по делам печати: «1) для ежедневной газеты или выходящей в свет не менее шести раз в неделю — пять тысяч рублей; 2) для всех прочих повременных изданий — две тысячи пятьсот рублей», что по тем временам составляло очень немалые суммы.

При введении этих тарифов, как и многих других, отечественные творцы нормативных документов также исходили из зарубежного опыта: параграф о денежном залоге для издателей впервые появился на свет в государственной практике Франции, отстоявшей от принятия российского Устава о цензуре и печати от 1890 г. по времени на 70 лет: в 1819 г. вернувшиеся на трон после грозных наполеоновских «100 дней» Бурбоны в лице Людовика XVIII поручили публицисту П.-П. Ройе-Коллару подготовить новое, «либеральное» законодательство о печати. Он и подготовил его: новый закон хотя и отменял цензуру и необходимость получать разрешение монарха на издание газет и журналов (ненадолго, как показала история), но одновременно вводил положение о денежном залоге для тех, кто собирался издавать периодику политического толка. Как рассчитывал Ройе-Коллар, у радикально настроенных граждан (а против них-то и было направлено это положение) серьёзных средств не находилось; у тех же граждан, которые ими располагали, не было желания их терять — поскольку в случае, если власть признает публикации издания «вредными» для общественного спокойствия, средства, ранее выделенные в залог, будут изъяты в пользу государства. Однако Франция за более чем 70 лет, с 1819 по 1890 г., прошла долгий и сложный, перемежавшийся революциями путь реформ и преобразований. Во Франции ещё в 1881 г. была окончательно отменена цензура и введён заявительный порядок регистрации изданий.

Россия же из туманного прошлого Франции использовала преимущественно карательный опыт. Достаточно сказать, что ст. 144 российского Устава о цензуре и печати устанавливала возможность приостановки, вплоть до окончательного закрытия изданий, с предварительным троекратным направлением «предостережений» со следующей формулировкой: «Министру внутренних дел предоставляется право делать повременным изданиям, изъятым от предварительной цензуры, предостережения, с указанием на статьи, подавшие к этому повод. Третье предостережение приостанавливает продолжение издания на срок, который министром внутренних дел при объявлении предостережения будет назначен».

Характерно, что и в нынешнем законе РФ о СМИ термин «предостережение», относящийся к эпохе конца XIX в. и привнесённый целиком из германского опыта эпохи Бисмарка, лишь заменён на более современное «предупреждение», в остальном же суть меры сохранена — вплоть до копирования статьи закона «имени» германского канцлера от 1874 г. о праве надзорных органов закрывать СМИ.

Но какое, собственно, отношение к большевикам имеет текущее рассмотрение положений Устава о цензуре и печати от 1890 г.? Только такое, что согласно упомянутым выше ст. 95 и 96 Устава не следовало «допускать к печати сочинений и статей, излагающих вредные учения социализма и коммунизма, клонящиеся к потрясению или ниспровержению существующего порядка и к водворению анархии». А именно на это, то есть на «ниспровержение существующего порядка», и была в целом направлена деятельность большевиков.

Тем не менее газету «Правда», напомним, закрыли всего за неделю до начала Первой мировой войны в 1914 г. До этого момента большевики распространяли пацифистскую пропаганду, наряду с антимонархической в целом на территории всей Российской империи фактически беспрепятственно — что говорит о весьма лояльном (особенно в сравнении с последующим использованием СМИ самими большевиками) отношении царского строя даже и к прессе с откровенно оппозиционными взглядами.

Видимость либерализации царское правительство сохранило и в Манифесте об усовершенствовании государственного порядка от 17 октября 1905 г., вызвавшего энтузиазм у определённой части общества, проявившийся в том числе в создании одноимённой партии — партии октябристов. Лидеры этой партии занимали потом руководящие посты во впервые созданном во исполнение Манифеста парламенте — Государственной думе. Между тем в самом этом насколько кратком, настолько и примечательном документе не только даровалось избирательное право слоям общества, ранее его лишённым, но и декларировалась необходимость одобрения любого закона членами Государственной думы, а также предоставлялись «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Однако всем «свободам» Манифеста противопоставлялось единоличное право монарха распускать парламент в случаях, когда его деятельность по каким-либо причинам покажется неугодной царю и/или правительству (в нынешней России, как и в других странах, аналогичным правом пользуется президент).

Но были ли эти действия царских чиновников, направленные на ограничение демократических свобод, свободы печати в частности, целиком произвольными? Нет. Как показала история, именно периодическая печать использовалась радикалами в России для привлечения новых сторонников, именно посредством печати распространялись призывы к неповиновению распоряжениям властей, нагнеталась обстановка хаоса и анархии, приведшая в итоге к разгулу террора, к многочисленным убийствам. И власть вынужденно, подчас в панике от происходящего штамповала документы, чрезмерно ограничивавшие гражданские свободы и в первую очередь печать, полностью отдавая себе отчёт в действенности газетных публикаций. Полностью отдавал себе отчёт в этом и Ленин, когда в упоминавшейся уже здесь работе «Что делать?» ещё в 1902 г. задавался вопросом «Может ли газета быть коллективным организатором?» и сам же на него отвечал: «Весь гвоздь статьи „С чего начать?“ [12] состоит в постановке именно этого вопроса и в утвердительном его решении» и далее в полемике с партийным оппонентом Л. Надеждиным: «Если не воспитаются сильные политические организации на местах, ничего не будет значить и превосходнейшая общерусская газета. Совершенно справедливо. Но в том-то и суть, что нет иного средства воспитать сильные политические организации, как посредством общерусской газеты» (выделения Ленина). В полемике с другими партийными оппонентами, Кричевским и Мартыновым, Ленин приводит взятое из ранее опубликованного плана газеты «Искра» образное сравнение: «Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор. В этом последнем отношении её можно сравнить с лесами, которые строятся вокруг возводимого здания, намечают контуры постройки, облегчают сношения между отдельными строителями, помогают им распределять работу и обозревать общие результаты, достигнутые организованным трудом» (курсив Ленина).

Между прочим, здесь, как и в случае с Мартовым на II съезде РСДРП, расхождения между Лениным и Надеждиным кажутся более видимыми, чем являются действительными: Надеждин всего-то ратовал за то, чтобы — в противовес ленинскому плану общерусской газеты — была бы организована «широкая постановка местных газет, приготовление теперь же рабочих сил к демонстрациям, постоянная работа местных организаций среди безработных». По существу вопроса, особенно в том, что касается подготовки к стачкам и демонстрациям, Ленин Надеждину не возражал. И именно в ответ на эту небезуспешную, происходившую на глазах у всего мира революционную работу имперская власть России отвечала лихорадочной подготовкой и принятием ограничивающих возможности гражданского общества актов.

Но что же происходило в те памятные годы начала ХХ в., когда, с одной стороны, вводились свободы для деятельности граждан в целом и для печати в частности, а с другой — эти же свободы перемещались в поле уголовно наказуемых деяний? Эти события принято называть Первой русской революцией 1905–1907 гг., но начинались они не с демонстраций и стачек, а с того, что Россия потерпела поражение в Русско-японской войне. Поражение это продемонстрировало всему миру и самому русскому обществу уровень обветшалости царского аппарата, оказавшегося неспособным мобилизовать силы огромного государства для отпора внешней угрозе. Что уж говорить о решении внутренних проблем.

Что общего между событиями вокруг Порт-Артура на Квантунском полуострове 27 января 1904 г. и в Пёрл-Харборе на гавайском острове Оаху 7 декабря 1941 г.? И в чём их отличие? И в том и в другом случае Япония совершила «вероломное», как принято говорить, нападение на корабли противника. В 1904 г. японский флот внезапно ночью напал на русскую Тихоокеанскую эскадру Балтийского флота, стоявшую на рейде Порт-Артура. В 1941 г. японцы так же внезапно разгромили с воздуха базу Тихоокеанского флота США. Но в первом случае война окончилась поражением противника Японии — России, во втором Япония, наоборот, проиграла войну. То есть главное, чем отличаются друг от друга два этих события, — это своими последствиями для геополитической обстановки. Всё остальное до боли похоже.

Тревожные, пугающие сообщения поступали из расположения русских войск в течение той странной войны с Японией начала века. Так, «Русские ведомости» сообщали в номере от 10 января 1905 г.: «Чансямутун. 8 час. 10 мин. утра. По-прежнему тёплая погода. Со времени движения отряда генерала Мищенка столкновений не было, зато артиллерийская стрельба становится сильнее. На левом фланге четыре солдата, отделившиеся от партии, собиравшей скот у китайцев, были схвачены китайцами и сожжены на костре». В другом сообщении говорилось, что в Хуаншане 7 января «происходила ружейная перестрелка с партией японских разведчиков в сторожевом охранении. Кроме того, наши охотники, выдвинувшиеся вперёд, также имели перестрелку с японцами. В этот день артиллерийским огнём японцы обстреливали Новгородскую и Путиловскую сопки, деревни Хауда, Неделин и редут, месторасположения пехотного полка».

В это же самое время в самой России назревали события ещё более угрожающего характера, хотя поначалу никто не взялся бы утверждать, что трагедия в столице 9 января 1905 г. — расстрел направлявшихся с петицией к царю демонстрантов — станет преддверием затяжной кровавой революции. Выходившее в Москве издание либерального толка (впоследствии кадетской ориентации) «Русские ведомости» опубликовало на 3-й странице на сей счёт лаконичное сообщение без заголовка: «Из Петербурга получены известия, что 9 января в разных частях столицы происходило массовое движение рабочих, вызвавшее вмешательство войск. Говорят о большом количестве убитых и раненых».