Большой вальс
Шрифт:
– Я всегда жду тебя здесь, Йохим.
В то время, как звучали слова настоятельницы он уже удалялся, размашист шагая к воротам. А позже, вспоминая этот день, матушка Стефания могла поклясться, что видела подошвы светлых ботинок Йохима, не касавшиеся гравия.
"Нежность, жалость, любовь. И больше ничего. Ничего." - Он стремительно шел к машине, стараясь не расплескать дарованного ему вдруг Понимания. И не заметил, как метнулась к изгороди серая неприметная тень...
Машина рванулась с места и понеслась вниз, радостно рассекая весну. Он достал из кармана ненужный теперь металл и далеко метнул его в бездну сильным изящным движением. Пружина, до предела напряженная, вдруг ослабла. Покойная, блаженная радость опустилась в душу. И вместе с ней зазвучала музыка.
Торжественная и веселая, любимая - живущая рядом и незамеченная, прошедшая мимо: Битлы и органные мессы, оперные арии и серенады, напевы бродяжек, фокстроты, вальсы и симфонии - все это, собранное воедино, сейчас звучало в полную мощь, празднуя победу. Преисполненный всепонимания и всепрощения, он стал прекрасным и сильным, а примирившийся с ним мир - его миром, послушным, понятным, преданным. В установившейся гармонии не срабатывало одно совсем маленькое, несущественное звено - тормоз "седана", не желающий подчиняться...
Музыка ещё звучала в его голове, когда он понял, что летит в голубом воздухе над изумрудными равнинами и пробуждающимися полями, оставив на дороге кучку поверженных столбиков. Понял, но не удивился и почему-то - не испугался.
Антония задержалась на Острове, чтобы немного побыть с матерью. Остина срочно увезли в клинику с подозрением на повторный инфаркт и Алиса не находила себе места, оставшись по просьбе мужа в пустом доме. "Мне кажется, тебе пора поговорить с дочерью", - сказал он на прощание и значительно сжал её руку. Санитары погрузили носилки в салон вертолета, серая букашка взвилась, подняв вихрь песка и сухих листьев.
Алиса не слышала, как сзади подошла Тони, обняв за плечи. Она резко обернулась, льдисто-голубые и крыжовенно-зеленые глаза встретились, сверкнув тревогой и болью.
– Почему ты не вышла проводить отца?
– Я не смогла... Наверно, сейчас не время, но мне так нужна правда, мама. Просто для того, чтобы жить дальше...
Алиса привела Антонию в кабинет Остина - она уже привыкла, что все значительные моменты в х жизни обсуждались именно здесь. Но за письменный стол не села, предложив Тони расположиться на диване. А сама подошла к окну, тщетно пытаясь различить в пасмурном небе исчезающую летучую точку. "Благослови меня, Остин!", - подумала она и решительно села рядом с Тони.
– Девочка, мы уже давно, лет шесть-семь, готовили с Остином это признание... Но ты не представляешь, как это трудно решиться сказать себе: пора! Все время находишь предлог, чтобы избежать боль, стараешься обойти гиблое место... Вот ты даже не спросила меня, как Готтлиб - малыш мало занимает тебя. И я, верно, была в твоем возрасте такой же... Но потом, повзрослев, став женой и хозяйкой, я страстно захотела стать матерью... Помнишь, мы заговорили с тобой о попытке самоубийства... Я была совсем молоденькой и очень любила парня, а он нелепо погиб. Мне было девятнадцать, я приняла таблетки, включила газ...И даже не подумала о ребенке, которого уже носила. Меня спасли, но вместе с нерожденным ребенком я потеряла и способность к материнству...
– Как потеряла? А я?
– поправила её Тони.
Алиса посмотрела в глаза дочери и чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, цепляясь за звуки, как за спасение, раздельно произнесла: "Ты не моя дочь".
Они сидели рядом на диване, как провинившиеся ученицы, не смея поднять головы и нарушить молчание, похожие друг на друга так, как могут быть похожи лишь мать и дочь.
– Мама, ты сказала сейчас что-то... что-то невероятное. Может быть, мне принесли зеркало?!
– вскипела Антония.
– Мы очень похожи, я знаю. И все-таки - ты рождена другой женщиной, детка. Я лишь любила тебя, как могла. Как могла бы любить самое родное и дорогое мне существо...
– Господи! Я ведь подозревала, что у меня другой отец. Но про тебя! Мамочка, ну зачем, зачем это все знать мне... Я ничего не понимаю и не хочу понимать.
– Тони была готова захныкать, как капризничала в детстве, когда ей предлагали сделать что-то неинтересное.
– Ну зачем мне эти ваши головоломные тайны. Не хочу никого больше называть матерью...
– Этого тебе не придется делать. Твоя родная мать погибла шесть лет назад. Так и не сумев назвать тебя дочерью...
– Значит, отец... отец любил ее?
– Остин Браун не твой отец... Тони, девочка, Остап - самый лучший человек на свете. Нам повезло с тобой заполучить в своей жизни клад! И вся эта чушь с биологическим родством не имела бы никакого значения, если бы...
– Что, что, мама?
– Если бы не обстоятельства твоего появления. И не человек, который подарил тебя мне...
– Я ничего не понимаю. Как можно дарить детей? Да говори, говори теперь уж до конца. Я никогда не перестану называть тебя матерью, а отца отцом. Ничего не изменится, понимаешь? Не плачь, мамочка...
– она прижала Алисину голову к своей груди и с интонациями Остина сказала, - Все будет хорошо.
– Это так тяжело, детка. Так тяжело быть преступницей, воровкой... Невероятно тяжко принять такой дар... Ведь он... твой отец - несчастен, одинок, замучен. Замучен виной перед всеми нами, кого запутал игрой своего гения... Он фанатик и святой... Этот человек рожден для добра, но наделен невероятным могуществом, некоторое, увы, почти неизбежно имеет и обратную сторону...
Последняя фраза Алисы заставила Тони насторожиться. Молнией мелькнула догадка, поражающая абсурдностью дурной шутки.
– Мама, три дня назад, перед тем, как приехать сюда, я побывала у доктора Динстлера. Он признался о всех своих авантюрах, ничтожество... Я ненавижу его...
– она спешила рассказать о признаниях Йохима, пытаясь опровергнуть страшное предположение.
– Он сказал тебе все?!
– Да-а...
– неуверенно протянула Тони.
– А вот это?
– Алиса достала старую библию на славянском языке и раскрыв страницу с посвящением, протянула дочери. "Йохим-Готтлиб Динстлер. Тебе. Апрель 1973 года."
– Что это значит? В 1973 мне было три года. Чья эта книга?
– Эту библию подарила моя бабушка доктору Динстлеру после того, как он спас меня от уродства. А весной 1973 года Йохим Динстлер отдал мне свою дочь. Дочь, которую он безумно любил.
– Мама, мамочка, так нельзя!
– взмолилась Тони.
– Я предполагала какой-то авантюрный сюжет, а открыла целую шекспировскую трагедию. За полчаса разрушилась вся моя сказочно счастливая семья.
– Давай уж закончим все сразу, Тони... Сядь - ведь самое невероятное в моем рассказе ещё впереди...