Босиком в голове
Шрифт:
Они и без него знают, что им делать. Рев двигателей, нервы на пределе — вот что их привлекает. Все остальное — чушь, такая же, как и те книжонки, что валяются на полу в дежурном отделении.
Так было и в прошлый раз, так же, наверное, будет и в следующий раз. Размытое правдоподобие. Тяжелый швейцарский грузовик, номер бернский, заехавший на чужую полосу. За ним «банши», нос смят, водитель, уткнувшийся носом в панель управления, дверцы машины оторвались, лежат тут же; сразу за затылком водителя старый «уолсли», за ним дикое нагромождение машин с английскими номерами. Одна из машин почему-то оказалась на обочине, вдалеке от других. Горит себе потихоньку. Люди вокруг, кто-то носится туда-сюда, эти ползут, эти тихонько лежат на травке, следят за происходящим, за этой странной реальностью. Полицейский вертолет завис прямо над местом аварии, наверное, фотографируют.
Исполнение желаний. Кровяные тельца белые и красные.
Рев сирен на Трассе. Это работа Коха, он свое дело знает.
«Скорые» уже тут как тут, санитары ходят по двое, в руках — носилки. Археология. Под тонким пластом металла находится культурный слой, где всего несколько крошечных эонов тому назад пульсировала жизнь, одна из ее самых распространенных форм. Любопытная гипотеза: слой, под который погребены останки людей, создан ими же. Артефакт. Чей-то голос:
— «Банши» принадлежала Чартерису.
Время перешло в энергию, не материя — время. Останки последних из-под обломков. Они были обречены на вымирание — их броня была слишком тяжелой, что не соответствовало их жажде жизни. Тчк.
Через два часа. Усталый Конинкриик, сидя на грязном бордюре, внимает Чартерису. Речь для избранных.
— Как все вы, наверное, знаете, я в каком-то смысле предсказал недавнее происшествие. Остенде, вчерашний вечер — помните? Можете относиться к этому, как к чуду. Мы не нуждаемся в так называемом месте для того, чтобы существовать, мы должны существовать там, где мы по большей части находимся, — я говорю не о каких-то здесь или там, я имею в виду великое «между». Вы понимаете меня? Скажите мне, что вероятнее — мгновенная гибель всех нас или какой-то иной исход? Вероятнее, разумеется, второе — верно? Ведь мы сравниваем бесконечность с единицей! Как видите, это не пустые слова — я продолжаю говорить с вами так же, как я это делал и прежде! Мы все понимаем, что для нас проезд закрыт, но мы забываем о том, что всех дорог нам не суждено увидеть, их куда больше, чем мы привыкли думать. Но мы знаем и то, что всему рано или поздно приходит конец. Вот Банджо — он сыграл в ящик, его здесь не осталось, он ушел вместе со всеми своими «Я». Старый лось Бертон… Мы как из Ковентри выехали — это такое место в центральных графствах, там машины делают, — так он все у меня руль клянчил. Все ему хотелось на моей «банши» поездить. Он бедолага и сам не понимал, зачем ему это. В конце концов нам с Анджелин это дело надоело, и я уступил ему на время место в своей машине. Вы бы видели, как он был счастлив. Слушайте, что я вам скажу: импульсы — вещь серьезная, ничего случайного в нашей жизни не бывает. Возможно, у него были суицидальные наклонности, которые прежде он не мог реализовать, или же ему в голову запали эти мои слова о том, что я на какое-то время оставлю вас, а затем снова вернусь в этот мир и буду говорить с вами, — помните? Может быть все что угодно. Может быть, это я заставил его поступить так или же не я, но некто, куда больший меня, или же это мы все, мы — наша групповая фотография, непроявленная, естественно, нам неведомая даже в деталях, вероятно, кто-то из вас слышал о сублиминальном, примерно там и находится тот змей, о котором я вам говорил, но важно сейчас не это. Если все вы, каждый из вас, задумаетесь о происшедшем, вы найдете каждый свое решение, которое будет обусловлено спецификой вашего эго, ибо вашим будет то решение, которое больше всего устраивает ваше эго. Таким образом, суперпозиция всех возможных решений может быть и чем-то почти бессмысленным — не так ли? Любое мнение — а это и есть мнение — лично. Лично и тем самым лишено какой бы то ни было значимости. То, что мы с таким жаром отстаиваем, как правило, является чем-то совершенно иным, но не таким, каким оно представляется вашим оппонентам, и так далее. Я призываю вас только к одному — не будьте машинами, избегайте автоматизма! Храните сомнение как зеницу ока, ибо уверенность всегда ошибочна, любая однозначность — это однозначность смерти! Забудьте то, чему вас учили идеологи допсиходелической эпохи! Одномерное общество изжило себя! Обо всем этом я пишу в своей книге «Человековыводитель», но сейчас, сейчас, когда мы пережили такое, мы…
Он рухнул вперед, едва не треснувшись головой о грязный бордюр, на котором сидел Яан Конинкриик. Анджелин взвизгнула и бросилась к нему. Полицейские в форме, толпа слушателей, бурный рост энтропии. День получил еще большее ускорение. И тут Конинкриика осенило. Он подлетел к стоявшим неподалеку полицейским и шепотом приказал:
— Пророка в мою машину! Мы отвезем его в управление!
Он сидел на жесткой выкрашенной в белый цвет койке в серой душной комнате, тыкая вилкой в белую тарелку, по которой катались горошины. Рядом сидела Анджелин. Яан Конинкриик стоял рядом, всем своим видом выражая чрезвычайное уважение к гостю.
— Еще одно чудо? Это одна большая паутина, как вы этого не видите… Я двигаюсь по ней и только. Но с вашей супругой я все-таки повидаюсь, мне об этом говорят образы, приходящие на ум, — надеюсь, вы понимаете, о чем я? При этом мы приближаемся к Брюсселю, твердокаменному отпрыску Земли… Ее варианты в каком-то смысле стоят Бертоновских. У меня есть чувство, что я ей действительно нужен. Не знаю, как это можно назвать, но помочь я ей все-таки смогу.
Ухмыльнулся и, отхлебнув из пластикового стакана воды, прочел на его донце: «Дураплекс». Франция.
— Он обладает уникальным даром — людям достаточно его увидеть, и им тут же становится легче. При этом сам он здесь ни при чем, это происходит помимо него, — сказала Анджелин, покраснев.
— Мне кажется, сэр, что у нее шизофрения. Когда бы я ни пришел домой, я слышу, как в туалете спускают воду.
— Все мы таковы, дружище, — здоровых людей в мире практически не осталось. Желание жить не так, как мы жили прежде и живем сейчас, не могло не привести к тому, что мозги наши перестали справляться с поступающими в них данными. Скоро в мире останутся только те люди, которые умеют жить всеми своими жизнями разом. В принципе к этому готовы все, так сказать, пешеходы. Взять хотя бы вас. Неужели на своих ментальных трассах вы ни о чем не мечтали, неужели все ваши желания всегда исполнялись? Конинкриик слегка порозовел. Все радости и все печали его теперь были связаны только с нею — с ее голубыми глазами, с ее тонкими запястьями… Маастрихт. Девушка моей мечты.
— Все бывает, сэр. Такое порой в голову приходит, что даже как-то не по себе становится. Я отвезу вас к себе домой. В том, что она дома, я нисколько не сомневаюсь.
Девица по имени Анджелин поехала вместе с ними. Выходит, он не только внутренней жизнью живет. Странное дело — и как это он может чувствовать то, что происходит в ней? Может быть, он и на самом деле мессия? Тогда зачем он всюду говорит, что он мессия только наполовину? Что все это должно означать? Впрочем, здесь тебе не какая-нибудь страна Левант — здесь Европа. Цивилизация, культура и все такое прочее. До дома отсюда не больше километра — и моргнуть не успеешь, как там окажемся.
Он затряс головой, пытаясь сообразить, где он находится и что с ним происходит. Узкая дверь склепа. Знаком показал им, что вначале он пойдет туда один. Сам.
— Делайте, как знаете. Но я должен предупредить вас — она вряд ли обратит на вас внимание.
Нервно задвигал плечами и взглянул в глаза Анджелин.
— Она сильно подурнела. Очень худая стала и вообще… Тут даже непонятно, как к ней подступиться, — ее так просто не расшевелишь.
Кто, кто из нас не терпел подобных потерь в этой недвижности? Кто из нас был там, где был, и кто из нас был там, где не был? Был ли кто из нас? Был?
Отец сказал что ей нужен новый велосипед побольше мы егоКупим на твой день рожденья в конце мая раньшеОн тебе все равно не понадобится; но к этому времени у нихСтало совсем плохо с деньгамиИ он подарил ей коробку цветных мелков —Лучших из всех что были в продаже швейцарских —Но она даже не прикоснулась к нимОна мечтала о прогулках по дорогам АрденнаИ именно с этой поры отец как-то охладелК ней и перестал выказывать свою любовь. Порою жеЕй казалосьЧто он просто играет с нею и за строгостью совсем другоеВ одной из тихих комнат робко улыбнется и скажетМарта, деточка, что же ты так на папу своего обиделась?Она развешивала зеркала по всему домуТак чтобы из любой комнаты можно было увидеть лестницуТонированные панелиДымчатых зеркалМеланхолияЛестницы низкихСтупеней.И каждый божий день ей приходилось двигатьсяУбирать в комнатах но по-прежнему милее ей былиЛежбище ее и тени в зеркалахОна ждала каждое утроКаждый день все дни напролет.В ее комнаты запрещено было входитьПосторонним: никому не дозволялосьПоявляться в них их безмолвие дышало святостьюДа-да — именно так — святостьюЧто-то вроде церкви святого ВарнавыВ которую ее водили по воскресеньямРодители — каждое воскресенье чинноОдев праздничное платье;И все же таинственная эта тишина была другойВ каждой комнате она была своя по-своему они молчалиОдна хрупкоДругая глупоТретья была вся в прожилках безысходностиЧетвертая походила на поперечный срез телячьей ногиУпругая мышца молодость разбитая вдребезги костьПятая комната была стеклянной — в ней молчало стекло;Эти молчальники-пустынники были куда милее и ближе ейЕстеству ее чем первые цветы апреля.Молчание смолкло разом отлившись в одну из формТишины. Она подняла глаза и узнала его не моглаНе узнать в тени ее отец.Она в тени отца зовет — Марта!— Папа яЗдесь! — ты зря беспокоишься! — ПапаНаконец-то ты пришел! Она не могла понять ноСердце билось все чаще все громче я виновата(Во всем и потому упруги губы мои как тогда ты помнишь меняТогда он пытался потоком облечься ееШел навстречу от зеркала к зеркалуНежной походкой и осторожно видел словноВидел шипы разбросанные ею повсюдуВидел навстречу ему всяРванулась забыв открыть глаза ротИ он. Полу-живой полу-мертвый полу-внятныйВсе дышит травмой тычется взглядом в голые стеныРазвешенные повсюду идолы пустотыУмное удвоение жизни на донце стаканаДураплекс. Его стакан —— Живи разом в обоих мирах, Марта, идем со мною! — ПапаБлагослови меня как прежде — Благословляю!Но иначе чем тогда попробуй понятьПопробуйЖить — слышишь? Вот воля моя —Ты не должна жить с теми кто заставляет тебяЖитьПоследовательно — от места к месту: время должнораздробитьсяТак чтобы разом распались все гордиевы узлы. Ты должна бытьРазом ребенком ничего не смыслящим в этой жизни как и все мыИ всезнающим рассудительным взрослым ибоОбразы эти взаимозависимы их наложеньеВыражается в полублагости —Ты полу-вняла или полу-нет?— Но как же Яан, папа?— Какое-то время тебе придется жить со мной и АнджелинИ да будет супруг твой свободен ибо сетями твоимиИзранен Пусть отдохнет. Ты должна научитьсяЖизни тамГде стены внутри не снаружитогдаОднажды весною ты сможешь вернуться сюда и услышатьЖурчание вод в клозете земном. — Папа, я тебя понялаПрямо в лицо ему смотрит но только это совсем не папаи все жеОткрытие это скорее приятно —Папина треснула маска лежит на ковреКак прежде тянутся губы к нему — Яан и яМы встретимся снова, Отец? После того как яТак жестокоДолгие годы? Расстаться пора? — ДляЭтого встретьтесь… Пока же идемНарциссы уже зацвели их осталось один или два скороНочные фиалки в тайном твоем распустятся садуМарта. Глаза вГлаза. Вниз по лестнице пыльнойОтныне и во веки пусть работаютТелевизорыПустьОтныне. Разверзающиеся трещины машины вваливаются в комнаты утробно рычат отовсюду струится песок множась в экранах системы шепот песчинок из всех пяти комнат. Вот оно. Запах ночных фиалок. Марта.
Крестоносцы перестроились и продолжили свое движение на юг. Яан Конинкриик, однако, избрал совсем иное направление — его автомобиль несся на восток. Он распевал песнь, слова которой прежде не были ведомы ему. Нега тончайших запястий, буксиров глухие гудки там, где Мёз становится Маасом.
АВТО-АНЦЕСТРАЛЬНЫЙ ИЗЛОМ
Брюссель не стал для Чартериса тихой гаванью, ибо был чрезмерно крут, обрывист, заковырист. Он напрягал глаза, но образы от этого не становились яснее, скорее, они меркли, издыхали, оставляя после себя кто вздох, кто слово… Здесь было неинтересно. Автоколонна крестоносцев остановилась на залитой бетоном полянке и взялась за здешнюю геометрию, что была безнадежно скучна и дурна.
Кто бы мог подумать, что на этом выцветшем клочке? земли, со всех сторон окруженном дольменами из стекла и стали, его силы возрастут стократ, ибо образ его, переотразившись множеством сознаний, вновь вернется к себе, но теперь уже обогащенный их участием, их восторгом. Где-то поскуливали щенята, подземные колокола сзывали народ вполголоса, и шевелились струны расстроенных душ. Увы, он был занят вещами достаточно тривиальными, он пытался выбраться из канавы, вырытой двумя этими женщинами, из двух сетей, что сплел он воедино. Он Ничего не видел. Лишь потом.