Чтение онлайн

Он обрушил на меня кувалду в очередной раз, потом еще раз, а потом еще раз – последний.

Я не могла представить, как выглядела ванная, как выглядел он, как выглядела я сама. Вероятно, всё окрасилось кровью, а части меня, наверное, разлетелись по всей ванной, словно осколки разрушенной мозаики.

Я лежала на холодном полу многомиллионного дома, как разбитая игрушка. В последние минуты своей жизни я осознавала всю абсурдность происходящего: обнаженная в ванной своего насильника, окруженная роскошью, которая только подчеркивала мое унижение. Надо мной гордо возвышался Массимилиано Эспозито – мой мучитель, мой убийца. В его правой руке безвольно покачивалась кувалда, омытая кровью. Кровью его любовницы – женщины, которую он никогда не позволит себе потерять. Даже через смерть.

Массимилиано был прав, это было похоже на поэзию. Больная, извращенная, темная поэзия, где каждая строчка написана болью, а каждое слово произнесено кровью.

Я была в ловушке – иначе не скажешь. Это было самое ужасное чувство в мире. Хотелось закричать, ...

Я была в ловушке – иначе не скажешь. Это было самое ужасное чувство в мире. Хотелось закричать, вырваться из этой черной пелены, увидеть хоть что-нибудь в этой темени, но тело меня не слушалось.

Как бы я ни боролась, я не могла вырваться из этого мрака.

Вокруг царила тьма. Не было снов, не было времени – только непроглядный, удушающий туман, и это сводило меня с ума.

И вдруг я услышала плач, от которого кровь застыла в жилах. Такой плач бывает только у тех, кто скорбит по умершим. Этот звук рвал душу. И я не могла не задаться вопросом: неужели это меня оплакивают?

Что если я умерла, а душа застряла где-то между мирами? Это и есть смерть? Ни света, ни конца, ни покоя. Лишь бесконечное пребывание в теле, ставшем чужим. Боже мой, куда я попала – в Ад или в Рай?

Эти рыдания не утихали, их горечь проникала в меня так, что мне самой хотелось заплакать, кричать в пустоту, звать на помощь.

— Помогите! Пожалуйста! — беззвучно молила, будто эти слова могли разорвать окружавшую меня тьму. Я пыталась спрятаться от этого всепоглощающего плача, заполнявшего всё пространство, словно густой аромат маминых пирогов, когда она пекла их на кухне. Но вместо уюта он приносил лишь боль.

Даже когда я проваливалась в забытье, мне казалось, что, быть может, это спасение. Но нет. Как только я вновь приходила в себя, плач снова накрывал меня волной.

— Прекрати! Хватит! — хотела закричать, но не могла. — Замолчи! Перестань реветь! — умоляла я, желая закрыть уши руками, но всё без толку.

Плакала, без сомнений, женщина. Так надрывно, так отчаянно умеют рыдать только женщины.

Я чувствовала, что еще немного – и точно сойду с ума. Но потом темнота снова затягивала меня, даря короткую передышку от этих рыданий. Но стоило очнуться – и опять этот звук, как страшная колыбельная.

Может, я мертва, и этот плач звучит на моих похоронах? Или так стонут другие потерянные души? А может... эти горькие рыдания принадлежат мне самой?

Мой мозг будто отключился. Я не могла думать. Вопросы роились в голове, но разум отказывался искать ответы, будто даже не пытался работать, чтобы найти выход из этой мрачной мглы. Но однажды рыдания превратились в тихие всхлипы.

— Д... Даралис... — голос из темноты звучал хрипло и надломано.

— Эй! Ты меня слышишь?! Помоги мне! — молила я про себя, надеясь, что теперь, когда плач стих, она услышит мои беззвучные крики. Но всё безрезультатно – горло словно свело судорогой, слова комом застряли где-то внутри, не в силах вырваться наружу.

— Вытащи меня отсюда! Пожалуйста! — здесь так темно и холодно…

— Я не... Я не знаю, слышишь ли ты меня, но это Нирвана.

Нирвана? Кто такая Нирвана? Незнакомка? Подруга? Почему ее голос звучит так печально? Это плакала она?

— Сейчас позднее утро. За окном легкая облачность, но солнце всё равно пробивается сквозь тучи. Одно облако похоже на машину, а другое на… пенис, — она тихонько рассмеялась. Даже не видя ее лица, я могла понять, что смех был фальшивым, натянутым.

Я затихла на мгновение, перестав бороться с бездонной тьмой вокруг. Глаза устали тщетно искать хотя бы проблеск света. Я просто лежала с закрытыми глазами и слушала ее голос.

Как же хотелось, чтобы она продолжала говорить. Чтобы рассказала еще про этот облачный, но солнечный день. Ее голос – обычный, спокойный, был словно бальзам для моей измотанной души. После нескончаемых рыданий он казался почти спасением.

— В Венеции всегда идеальная погода, — сказала она внезапно. — Боже... — выдохнула она, прочистив горло. — Как же я ненавижу Венецию.

«Я ненавижу Венецию.»

Эти слова обрушились на меня, как внезапный удар.

Господи, это же Нирвана! Я вспомнила. Именно это она сказала мне, когда я очнулась... в больничной палате. Но после... чего? Я напряглась, но ответ ускользал, словно туман. Не помню. Но я точно помню эти слова из далекого прошлого: «Я ненавижу Венецию». И я тоже... тоже ненавидела этот город. Но почему? Как можно ненавидеть такое красивое место? Ответ вертелся где-то близко, но мне никак не удавалось его поймать.

— Пью отвратительный кофе. Черный, горький, без сахара и молока – но другого здесь нет. Я сижу в этом кресле так долго, что оно, кажется, уже приняло форму моей задницы. Скоро, наверное, срастусь с ним, — она снова слабо рассмеялась. Смех был тихим, но на этот раз настоящим, искренним.

Я лежала, ловя каждое ее слово. Они проникали сквозь густую тьму вокруг меня, и темнота вокруг казалась не такой удушающей.

— На мне всё еще вчерашняя одежда, но скоро наверняка заявится Сальваторе, утащит меня отсюда, заставит помыться и переодеться. Хотя, скорее всего, я просто сменю одну пижаму на другую и снова вернусь к тебе, — она шмыгнула носом, и я услышала, как она отхлебывает. Наверное, тот самый противный кофе, который она не любит, но всё равно пьет.

Сальваторе... Кажется я и его помню.

Мы встретились в баре, когда он рассказал мне про своего брата, которому я... писала письма. Он – муж Нирваны и отец маленькой Мэри. С него-то всё и началось. Он нашел меня в баре, рассказал про брата, сказал, что тот хочет увидеть женщину, которая его так «зацепила».

Массимилиано… От одного этого имени всё встало на свои места. Забытые воспоминания разом нахлынули, будто бурный поток, сметающий всё на своем пути.

Я вспомнила всё. Как впервые увидела его в тюрьме, как он сказал мне, что он не мой спаситель. Как я упала перед алтарем Неомы и Давы, связывая свою душу с его. Вспомнила его поцелуи, тяжелую руку на моем горле, ту самую чертову золотую монету, которую он бесконечно вертел между пальцев.