Брат мужа
Шрифт:
И вот на тебе, сюрприз был в сентябре прошлого года…
Впрочем, мне-то страдать повода нет, на моих уроках Кушков обычно вел себя тихо, мирно спал себе на задней парте, даже храпом никого не доставал.
– А че это у вас за пятна на шее? Засосы?
Ох, черт…
Поторопилась я с выводами.
Чуть ли не силой поймав себя за уже дернувшиеся к шее руки (прикрыть, прикрыть этот ужас!), выпрямляюсь, твердо смотрю в плутовские глаза хулигана:
– Каким образом это коррелирует к темой урока, Андрей?
– А?
Незнакомое слово заставляет парня зависнуть с приоткрытым ртом. Смотрится это забавно, и девчонки начинают тихонько прыскать в ладошки. Мальчишки молчат, делая индифферентные лица, потому что Кушков – парень сильный, злопамятный, и, что немаловажно, скорый на расправу.
– Андрей… – укоризненно вздыхаю я, – думаю, тебе стоит обратить внимание на материал урока. Это, помимо прочего, отлично развивает когнитивные способности… – и, уловив в глазах еще больший вопрос, добавляю, – на переменке погуглишь значение слов.
– Аа-а-а…
– А если забудешь, то подойди ко мне, я еще раз повторю все непонятные тебе слова… – девчонки с первой парты уже смеются, не скрываясь, и я добиваю, – по слогам.
Кушков открывает рот, затем закрывает, видно, опасаясь нарваться еще на какие-то незнакомые слова, и я, выдохнув, возвращаюсь к теме урока.
И все оставшееся время, до конца занятия, постоянно ловлю себя на инстинктивном движении прикрыть горло, где, судя по всему, вовсю расцвели следы моего вчерашнего безумия.
Ох, хорошо, что у меня только первый урок, и Кушков такой беспардонный!
Что в голове, то и на языке!
Я же утром даже в зеркало не заглянула! В голову не пришло, что на мне могут остаться настолько заметные синяки! Никогда такого не было, Сева себе не позволял… Вот так…
Ощущаю, как все внутри сжимается, судорожно пытаюсь переключиться на работу, только чтоб не вспоминать случившееся. И вчера, и сегодня.
Потому что, судя по всему, мы оба переоценили свои силы… И возможности. И хладнокровие.
«Я умею держать себя в руках», – мысленно передразниваю Ивана.
Ну конечно…
Утром сегодня был показатель этого умения!
После звонка Кушков подходит, и я ему, в самом деле, по слогам диктую непонятные слова, удивляясь про себя такой инициативе.
А затем наблюдаю, как он догоняет Машу, одну из отличниц, прописавшихся на первой парте, и что-то начинает ей ворковать на ушко, склонившись чуть ли не в треть, потому что разница в росте у них существенная.
Маша выпрямляется, косится на парня взволнованно и напряженно, но, вроде бы, не боится и не отталкивает, а затем и вовсе кивает, соглашаясь на что-то.
Я только головой качаю, наблюдая за этой мизансценой. Все старо, как мир…
Ну, может, благодаря этому увлечению, Кушков возьмется за ум, перестанет терроризировать учителей, и школа получит возможность простоять до его выпускного без пожаров и постоянных упоминаний в городских пабликах…
Маша, кстати, далеко не так проста, как кажется. И далеко не так безобидна. Так что будет Кушкову сюрприз.
Я понимаю, что, наблюдая за чужими, только зарождающимися отношениями, немного отвлекаюсь и выдыхаю.
В конце концов, надо жить моментом, бесконечно пережевывать в голове происходящее нельзя, от этого точно можно свихнуться.
Но шею, конечно же, драпирую удачно забытым в шкафу легким шарфиком, оставшимся с осени. Он, естественно, вообще не подходит к костюму, но об этом я думаю в самую последнюю очередь.
В класс заходят восьмиклассники, и я благодарю бога, что не у них сегодня был первый урок у меня.
Этих мелких доставал умными словами не отвлечь, они на них просто не среагируют. Мозги еще не доросли.
А вот темные пятна на шее идентифицируют сто процентов.
На мгновение задумываюсь, могла ли я нечто подобное распознать в свои четырнадцать-пятнадцать, и с грустью понимаю, что нет. Акселерация идет бешеными темпами. Жаль, что не в нужную для развития мозгов сторону.
После уроков я остаюсь на два дополнительных урока, хотя могу и не делать этого.
Но мысль вернуться домой и там полдня провести практически наедине с Иваном, пугает до дрожи. И да, я уверена, что это – именно дрожь испуга.
Когда время подходит к четырем часам я вспоминаю, что говорила Ивану про четырнадцать часов, и отправляю смс, что задежусь на работе.
Получаю краткое «Ок», и с невероятным облегчением остаюсь до самого вечера.
Работы у меня много: электронные дневники, планы уроков, проверка тетрадей… Да боже мой, тут можно ночевать оставаться, и то все до конца не сделаешь!
Я погружаюсь в процесс, старательно не думая о том, почему вообще это все делаю.
И что будет дальше.
Домой-то в любом случае придется идти…
И на Ивана смотреть…
А как это делать, если перед глазами утренняя сцена стоит? И сцена эта накладывается на вчерашнюю, добавляя ощущениям яркости и дополнительного безумия. Хотя, куда уж больше-то безумия? Куда больше яркости?
И без того глаза слепит, стоит чуть веки прикрыть.
И до шеи дотронуться страшно, там, по ощущениям, открытая рана. Вчера я ничего не почувствовала на нервах и ужасе от содеянного, утром сегодня была настолько разбита, что и не поняла, где конкретно больнее… Было больно везде потому что.
И вот теперь, когда понемногу отпускает, тело мое показывает, что к подобному обращению вообще не привычно…
И в то же время, боль эта, тянущая, назойливая, невольно будоражит… Не хочу этого ощущения! Оно – подлое, неправильное, ненужное мне!
От волнения и обилия мыслей, которые хоть и не пускаю, но до конца избавиться не получается, начинает кружиться голова.
Смотрю в темное окно, на свое отражение.
Измученное лицо, блеклые волосы, бескровные губы. Загнанное выражение глаз. Жуть какая…