Чтение онлайн

И ловлю там взгляд Ивана.

Замираю, так и не убрав пальцев от щек.

Иван смотрит так, что колени подкашиваются, а сердце стучит бешено, безумно. Что ему здесь?..

Иван, не глядя, проводит ладонью позади себя, по двери. И я слышу, как защелкивается замок.

Словно к нам кто-то может войти.

Эта мысль вонзается в воспаленный мозг, накручивая спираль выводов.

Иван искренне считает, что нам могут помешать.

Кто?

Сева, лежащий без движения на диване.

Его брат, которого он любит. С которым разговаривает, как с нормальным, дееспособным человеком.

И делает все, чтоб поднять его на ноги.

И, одновременно, трахает его жену.

Это что-то… Что-то чудовищное. Какое-то дикое завихрение сознания. У него.

И у меня.

Потому что мне надо сейчас опомниться, прийти в себя, вернуться в комнату, к Севе, поцеловать его, попросить прощения…

И больше никогда, никогда…

Иван делает шаг вперед, кладет огромные тяжелые ладони по обе стороны от моих бедер, на умывальник, наклоняется и с шумом втягивает запах кожи на шее.

Я сжимаюсь сильнее и крупно вздрагиваю от этого, не в силах удержаться.

– Как ты… – у него сейчас вообще другой голос. Не тот, спокойный, равнодушный, когда он доброго утра желал. Сейчас каждый звук меня царапает изнутри, заставляет дрожать и сжиматься, – себя чувствуешь?

– Хо… рошо-о-о… – последний слог я тяну с придыханием, потому что Иван целует в шею. Горячие, требовательные губы касаются кожи, а ощущение, будто голые нервы трогают. И каждое прикосновение – боль. Сладкая, опустошающая, сводящая с ума боль…

– Не болит… – он сжимает пальцы на кромке умывальника, чуть напрягает мышцы рук, и я чувствую себя птицей в клетке. Или нет, не в клетке – в силке. Стягивает путы, не дает дышать. Не дает думать. – Ничего?

Я понимаю, к чему это воспрос.

Сегодня ночью он не был аккуратен, и я это очень хорошо прочувствовала на себе. Надо же, какая забота…

– Нет… – бормочу я, чувствуя, как жар приливает прямо к тем самым местам, о которых он так беспокоится.

– Это хорошо… – Иван прижимается сильнее, и я понимаю, что ошиблась! Неправильно ответила! Надо было: «Болит, очень болит»! Потому что его объятия и его твердость недвусмысленно намекают, что сейчас ничего не мешает. Продолжить.

– Нет… – не знаю, каким образом у меня получается это выхрипеть, потому что Иван не только прижимается, он еще и активно целует, прикусывает шею, жестко, грубовато. И невероятно сладко. И мое тело, теперь уже сполна оценившее, каково это – быть с этим мужчиной, просто плавится в полной боевой готовности! И лишь мозг, бувкально секунду назад очень даже жестко охладивший, давший полное осознание себя в этой ужасной ситуации, сопротивляется.

Я закрываю глаза, чтоб не видеть взгляда Ивана в зеркале, не смотреть, как он меня целует. И повторяю:

– Нет.

Иван останавливается, но не отпускает.

Дышит тяжело в шею.

Стоя с до сих пор закрытыми глазами, я чувствую его взгляд на себе.

И вздрагиваю, когда он приказывает:

– Посмотри на меня, Алина.

Подчиняюсь. Конечно, подчиняюсь, глупая, безвольная… Слабая.

Его взгляд темен. Так темен! Так жесток!

Я каменею в его руках, не могу оторваться, не могу перестать смотреть.

– Почему? – роняет он холодно, давит тоном и взглядом, – стыдишься?

– А ты как думаешь? – получается горько, безрадостно.

– Не надо, Алина, – отвечает Иван, – если кому из нас и стыдиться, то мне. Я на себя все возьму.

– Что – все? – я начинаю задыхаться от происходящего, от его близости, его тона жесткого, и своей глупой слабости, осознания, что не могу ему противостоять. Больше – не могу.

– Все это, – после долгой паузы отвечает Иван, а затем разворачивает меня лицом к себе, подхватывает под ягодицы и сажает на стиралку!

Ровно в ту самую позу, в которой брал меня в первый раз!

В одно движение буквально, так легко, играючи, стяскивает с меня халат, раздвигает ноги, прижимает к себе… И закрывает мои раскрытые в крике губы тяжеленной жесткой ладонью, перед тем, как сделать рывок вперед.

– Тебе не о чем переживать, – шепчет он, неистово стискивая меня, сводя с ума своими движениями, горячим телом, оглушающим напором, – не о чем… Я все… Возьму… На себя… И тебя… Тоже…

На этих чудовищных словах, смысл которых постичь сразу невозможно, я и отключаюсь от реальности, погружаюсь в привычный безумный морок, умираю в жестких руках своего персонального дьявола-искусителя, такого жестокого, такого сильного. Такого бессовестного.

Он делает со мной все, что ему хочется, и никакого сопротивления больше не получает.

Потому что ничего человеского во мне больше нет.

Когда через полчаса я выхожу из ванной, едва держась на подрагивающих ногах, Иван уже успевает переодеть Севу и готовит на кухне завтрак.

Я не могу на них смотреть. Ни на мужа, ни на Ивана. Не могу разговаривать. И есть не могу.

Быстро переодеваюсь и убегаю из квартиры, превратившейся в ловушку, на работу.

И там, все шесть уроков и три дополнительных часа с надомниками, приходящими в школу на индивидуальные занятия, старательно не думаю, что буду делать дальше.

Не думаю о словах Ивана.

Не вспоминаю, что он делал со мной.

Я словно отключаюсь от слишком пугающей, слишком сильно давящей на меня реальности, уплываю в какую-то параллель, где имеется только работа.

Я не знаю, что будет дальше.

Я не знаю, что значат слова Ивана, которые он шептал, пока терзал меня в ванной сегодня.

Зато я точно знаю, что будет уже сегодня вечером.

Сегодня вечером он опять придет ко мне в комнату.

И я не скажу ему «нет».

Не смогу просто.

Это ужас, это пропасть, у которой нет дна.

Это моя жизнь теперь.

Я уверена, что точно знаю, что будет вечером.

Вот только я не предполагаю, старательно шорясь от происходящего работой, отключая сознательно все моральные ориентиры, что дна пропасти, на самом деле, я еще не достигла.

И что увижу его, дно, когда следующим утром, едва придя в себя от долгих, сладких ласк брата мужа, действительно пришедшего ко мне вечером, я выйду в комнату, и мой Сева улыбнется мне.