Брэдбери
Шрифт:
И название — «Марсианские хроники».
Домой вернулся без кваса, но с книжкой.
В школьные годы я вообще, не раздумывая, шел на манящую обложку, как щука на блесну. Интересная книга в моем тогдашнем понимании просто не могла быть скучно оформлена. Покупал по наитию: Джон Апдайк, Василий Шукшин, Варгас Льоса — и ни единой осечки! Все стали любимцами.
Но первым подмигнул мне с лотка Брэдбери.
Почему заворожило название? Ну, как. Времена были гагаринские, все мы бредили космосом, повседневность представлялась досадным недоразумением, а будущее вот-вот должно было начаться. Возможно, оно уже началось — просто не добралось пока до Ашхабада. Какое было, помню, разочарование, когда в пятом классе мне, наконец, растолковали, что фотонные ракеты — фантастика! Я-то думал, они давно летают…
«Хроники» я читал взахлеб. Это ведь надо же! Ни заиндевелых красных пустынь, ни отважных советских первопроходцев. К тому же один рассказ противоречил другому. То марсиане вымерли, то не вымерли, то нечеловечески мудры, то обывательски ограниченны, то миролюбивы, то изощренно коварны. Да и космические ракеты выглядели как-то карнавально. Действительно незнакомый Марс — невероятный, сказочный.
Ну вот я и употребил нужное словцо — «сказочный».
Конечно, Рей Брэдбери — сказочник, лирик, мечтатель.
Даже — обманщик: поманил будущим, а привел в прошлое.
Брэдбери первым попытался объяснить мне, что технический прогресс — скорее гибель, чем спасение, а главные человеческие ценности давно известны, просто их надо выискивать по крупице и собирать в некой лавке древностей — материальном подобии собственной души.
Очень озадачили меня «Хроники».
Люди в этой книге не просто летят на Марс — они бегут с Земли.
Негры бегут от ку-клукс-клана. Книгочеи — от законодателей, уничтожающих вредные книги. Чистые души — от мещан и ханжей. Выдираются из земной паутины и устремляются бог весть куда, лишь бы не «тянуться за Джонсами». Хотя нет, «тянуться за Джонсами» — это не из «Хроник», это из непрочитанного еще тогда рассказа «Каникулы», в котором Бог (он же Брэдбери), исполняя сокровенное желание главных героев, безболезненно убирает с лица земли весь род людской. И для героев, оставшихся в одиночестве, приходит горькое прозрение: от других-то ты убежишь, а вот от себя убеги попробуй! Да и в «Хрониках» побег не удался: оказавшись на Марсе, переселенцы немедленно выстраивают там точное подобие земного общества, спешно плетут всё ту же земную липкую паутину — и нет им за это прощения…
Повезло советским читателям (а стало быть, и мне).
Те, кто давал добро на издание книг Брэдбери, должно быть, ясно видели, что капитализм автору ненавистен и сам автор чуть ли не без пяти минут коммунист. Но на деле Рею Брэдбери была ненавистна любая система. Право на существование, считал он, имеет лишь горстка личностей, связанных узами истинной любви и дружбы. Все прочие человеческие отношения — от лукавого. И при этом никаких утопий! Утопия для Брэдбери немыслима в принципе, а будущее приемлемо лишь тогда, когда оно уничтожает настоящее.
В последние три десятилетия существования Советского Союза Рей Брэдбери был одним из наиболее известных и читаемых американских писателей. Наверное, только Айзек Азимов, Эрнест Хемингуэй и Джером Дейвид Сэлинджер могли похвастаться тем, что их книги пользуются не меньшей популярностью. В крупных городах существовали десятки клубов поклонников Рея Брэдбери. Официально считалось, что книги американского фантаста предупреждают об угрозах, с которыми может столкнуться человечество, если по какому-то капризу истории верх одержит хищное, бездушное и тяготеющее к фашизму капиталистическое общество…
В 14-15 лет я тоже являлся членом клуба поклонников Рея Брэдбери, в котором круг общения был ограничен одноклассниками и школьниками примерно моего возраста. Мы беседовали о его книгах, и часто эти беседы заходили так далеко, что отдаленное будущее казалось нам более привлекательным и заманчивым, чем многогранная реальность, окружавшая нас…
Однажды мы даже приготовили вино из одуванчиков (в то лето эти растения буквально заполонили наш микрорайон, расположенный на западной окраине Ленинграда). Каждый уважающий себя советский подросток знал тогда, как приготовить бражку. Нужно взять пятилитровую бутыль с узким горлышком (они продавались в аптеках), залить туда четыре литра воды и добавить килограмм сахара и палочку дрожжей. Затем на горлышко бутыли надевали обыкновенный презерватив. Он стоил две копейки, его свободно можно было купить в аптеке. Впрочем, для советского подростка такая покупка являлась одной из самых неприятных процедур. Мало того что он стеснялся — продавщица, наконец, находила способ развлечься. Нарочито громко, чтобы ее слышали все покупатели, она повторяла злополучное слово несколько раз. «Презерватив? Ты хочешь купить презерватив? Зина, у нас есть презервативы? — И еще громче: — Тут молодой человек желает приобрести презерватив!»
Купив эту совершенно необходимую вещь, юный самогонщик проделывал в нем крохотное отверстие и надевал презерватив на горлышко бутыли. Затем — десять дней в теплом, темном, желательно потаенном месте. Пока шел процесс брожения, презерватив стоял строго вертикально, поддерживаемый выходящими в процессе брожения газами. А затем сдувался и повисал, как тряпка. Это указывало на то, что бражка готова к употреблению.
Мы внесли изменения в технологию, добавив ко всем вышеуказанным ингредиентам чуть ли не килограмм лепестков одуванчика, а саму бутыль спрятали в школе, в одном из хозяйственных помещений. Десять дней спустя мы открыли кладовку — сдутый презерватив безвольно свисал с горлышка. Мы сняли его и разлили мутную, желтоватую и пахучую жидкость по алюминиевым кружкам. Вкус у этого пойла был просто отвратительный, однако мы осушили кружки до дна, выпив жидкость быстрыми жадными глотками.
— За Рея Брэдбери! — прозвучал тост.
Похоже, что опьянение наступило еще в процессе питья.
Мы сидели впятером в кладовой. Один из мальчишек достал из кармана коробок спичек, зажег одну из них и поднес пламя к запястью.
— Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту! — торжественно произнес он. — Я — этот, как его… Муций Сцевола… Ах, черт, как больно!.. Ведь это температура горения бумаги…
— Но бумага горит в любом пламени, разве не так? — пробормотал кто-то.
— Нет, — авторитетно вступил в разговор я. — Бывают разные виды огня. Некоторые из них жарче, чем другие.
Затем мы все, что называется, вырубились — вино из одуванчиков, напиток из детских воспоминаний Рея Брэдбери, одержало над нами верх.
Самого Брэдбери никогда не интересовала научная составляющая. Он был главным лирическим фантастом — его сила, его гений заключались в том, что он вывел фантастику из подросткового гетто. Совсем недавно в журнале «The New Yorker» было напечатано последнее эссе Брэдбери. Звучит оно как завещание. А написал он о том, что когда ему было десять-одиннадцать лет, жил он себе в Иллинойсе, на Среднем Западе. И там нашел эти «зачаточные» фантастические журналы 1930-х годов — на плохой бумаге. И Брэдбери как бы сошел с ума: он вдруг открыл для себя параллельный мир, который навсегда стал его любимым миром.
Я прочитал эссе и подумал, что когда мне было столько же лет, — я открыл для себя Рея Брэдбери — и… тоже сошел с ума. «Марсианские хроники» и (особенно) «451° по Фаренгейту» стали мощным открытием. Мы-то читали его в Советском Союзе, и я еще тогда думал, что это, наверное, Брэдбери придумал самиздат и стал его апостолом, потому что книги его были самым ценным и важным приобретением в жизни. И сегодня, когда книги ничего не значат, ничего не стоят, их просто нет, а остались лишь их электронные призраки, души, — я с грустью думаю о Рее Брэдбери, который был не просто апостолом самиздата, но рыцарем книги.
— Скажите, в последнее время он так же был популярен, как и прежде?
— Конечно, нет. Лишь в самое последнее время в США неожиданно по-глупому он стал опять популярен, потому что вышел фильм «Фаренгейт 9/11», не имеющий никакого отношения к роману Брэдбери. Но из-за названия писателя опять вспомнили. Брэдбери же входит в золотую когорту американских писателей — не на основании фантастики, а просто так. Он, скажем, вместе с Сэлинджером был одним из основателей контркультуры, одним из основателей лирического направления в американской словесности.