Чтение онлайн

В кручах оврагов во множестве селились похожие на ласточек стрижи, делая гнезда в норах крутых откосов.

Воробьев тоже много, но дружбы с ними у селян нет, за их вороватый характер, ведь они зерноядные, воруют зерно, выращенное крестьянами. Отсюда-то, как я думаю, и пошло название: – вора бей. Кроме того, они устраивают свои гнёзда в соломенных крышах домов и сараев, буквально испещряя их глубокими ходами.

Помимо птиц степь населена множеством других животных. Это змеи (у нас встречаются только гадюки, и то довольно редко). Юркие серые и зелёные ящерицы, (красивые и шустрые создания, а стоит попытаться ящерицу схватить за хвост – она его сбросит. Потом он у неё отрастает). Мыши-полевки, суслики, тушканчики (похожие на маленьких зайчиков), жирные сурки – байбаки. Зайцы, лисы и волки. Летом надоедают слепни и оводы – настоящий бич скота и лошадей.

В траве постоянно что-то копошится. Жуки: красивые золотисто-зелёные скарабеи, хрущи (майские жуки) плавунцы, и притворяшки (в случае опасности – притворяются мёртвыми), щелкуны (со щёлком высоко подпрыгивают, будучи перевёрнутыми на спинку), божьи коровки. Интересно наблюдать, как жуки-навозники лепят свои «ароматные пирожки» – шарики из коровьих лепёшек – и катят их по дороге далеко (и без цифрового навигатора!), в заранее приготовленные норки, причём катят шары вдвоём, задними ножками смешно перебирая ними, а шагают передними, головой вниз. А большие и маленькие бархатные шмели, гудящие над цветками, как и пчёлы, добывающие себе пропитание, а растениям опыление. Интересны большие и маленькие голенастые, зелёные, серые и рыжие прыгуны кузнечики, а также стрекозы и прочая мелочь, копошащаяся в густом пологе травы.

Домашние животные. Клохчущие куры-наседки, расхаживающие с цыплятами по двору под неусыпным оком большого красивого петуха, один предостерегающий возглас которого об опасности, в основном о появлении коршуна, заставляет цыплят опрометью мчаться к матери и забиваться под её крылья.

В курином стаде своя азбука речи. Петух поёт часто, а ночью "по часам". Пение его не столько красивое, сколько громкое и, как мне кажется, лишено функции обольщения и призыва самок, как у многих других птиц. Скорее это заявка на власть над своим гаремом и предупреждение возможным супостатам. В адрес громкого и неутомимого петуха часто говорят: – "горло дерёт", а в басне И. А. Крылова соловей «улетел за тридевять земель», из-за совета осла поучиться пению у петуха.

Курицы общаются обычно повторяя: – "коооо-коко, коооо-коко"…., а когда какая из них снесёт яичко, слетит с гнезда, выскочит во двор и громко оповещает: "куд-куда, куд-куда!", наседка же совсем на другом языке общается с цыплятами, курлыкает короткими звуками.

Козлёнок (всегда Яшка), которого дедушка каждую весну покупает перед нашим приездом, для наших игр. Сестрёнка моя наряжала козлёнка в разные платьица, а он такой весёлый, прыгучий и, хоть ещё и с только ещё пробивающимися рожками, но забавно бодучий. Удивлялись, как он легко запрыгивал на плетень(!), а оттуда – на соломенную крышу сарая! И это с его маленькими копытцами!

А котята, щенята, козлята, ягнята, телята, поросята! Каждый раз, когда бабушка идёт доить корову, её сопровождает кошка с высоко поднятым хвостом. Подоив, бабушка непременно наполнит её блюдечко душистым парным молоком. Идиллия!

Не могу не отметить, что в силу какого-то высшего смысла наша мудрая Природа наделяет детёнышей всех животных привлекательностью и красотой, особенно их мордашек (к слову: то, что мы называем у животных мордой, некоторые народы, например англичане, называют лицом). Вероятно именно тогда в деревне, от постоянного контакта с милыми братьями нашими меньшими, у меня возникло и навсегда укрепилось к ним тёплое отношение.

Экология. Такого слова тогда на селе, да и в городах, "слыхом не слыхивали" по простой причине – полного отсутствия отходов. Даже та убогая, в то время, упаковка продуктов и товаров до деревни не доходила, редкая газета шла курильщикам на цыгарки-самокрутки, а пластиковых материалов ещё не было вовсе. Все отходы сельской жизнедеятельности людей и их животных утилизировались в хозяйстве на подстилку, удобрение огорода или, в наших безлесных краях, даже на топливо.

Старьё: лом металла, стекла, старая одежда. обувь и прочее уже совсем негодное тряпьё собиралось и сразу сортировалось старьёвщиками регулярно объезжавшими деревни. Своё прибытие они оповещали звоном колокольчиков и громкими криками: "Старьё берём!". Их приезд дети встречали с радостью, а готовясь к нему запасали что-либо сдать, чтобы в обмен получить или сладкий леденец в виде петушка на палочке, либо свисток из гончарной глины.

Проблема мусора и прочего загрязнения среды практически отсутствовала. Мы дышали чистым воздухом, и ели здоровую пищу. Полагаю, что, сработанный тогда Природой у детей гормональный комплекс, и явился своеобразным удостоверением на право хорошего здоровья и многих лет жизни.

Окружающая природа, утопающая в садах деревушка, уютный дом и тепло любящих сердец до сих пор составляют глубокое ощущение моей Родины, которое прочно сидит во мне, и я сохраню его на всю жизнь. Всё это создаёт особый настрой, душевное спокойствие и радость жизни, формирует в характере любовь и доброе отношение к природе, да и к людям.

И скажу по секрету: это не "высокий штиль", это моя правда, правда моей души. И как горько мне стало, когда совсем недавно на ярмарке мёда в Москве из разговора с одним из россошанских пчеловодов я узнал, что моего родного хутора уже не существует, люди ушли в поисках работы, а бывшие подворья заросли бурьяном. Теперь она застраивается как одна из улиц Россоши, а микрорайон называется – Субботино. Спасибо!

Повторюсь. Исчезновение понятия малой родины и близкого к природе сельского образа жизни – это лишь малая частица огромной российской беды. Небрежение, да и неспособность сохранить их, как стыд и срам теперешнего общества и его поводырей, кощунственно прикрывающихся фиговыми листками: индустриализации, постиндустриализации, урбанизации, либерализма, демократии и прочей словесной эквилибристики.

Родился я в суровую стужу февраля 1929 года на хуторе (деревне) Субботин. Накануне осенью отец был призван в Красную Армию и служил под Ленинградом, после чего поступил в Военно-медицинскую академию. Ему, выделили комнату в общежитии, и он перевёз семью из деревни.

О детстве в Ленинграде, с трёх до пяти лет, почти ничего не помню. Сохранились только отдельные, смутные воспоминания, скорее на уровне ощущений. Например: захватывающее дух ощущение, когда, гостивший у нас, дедушка подбрасывал меня вверх, приговаривая: – «Чук-Чук». или тепло матери, когда она брала меня на руки, одевала меня дома и в детском саду; пристёгивала чулки к лифчику. Тогда все и мальчики и девочки носили лифчики – широкие нагрудные пояса на лямочках, к которым на резинках пристёгивались чулки.

Помню отдельные картинки:

– Противный до ужаса вид и вкус лука в супе. – Круглое зеркало с дырочкой в центре, укреплённое на лбу врача, который сделал мне очень больно в моем горле (уже потом отец говорил, что операцию по резекции моих гланд делал знаменитый профессор с чудной фамилией Воячек).

– Удивительно приятная музыка цоканья копыт лошадей по деревянной торцовой мостовой нашей Клинической улицы, особенно ранними утрами, когда город ещё только просыпается.

– Огромные бесконечные штабели дров во дворе медицинских корпуса, в лабиринтах которых мы играли в прятки. Штабели иногда осыпались, и, во избежание травм, взрослые постоянно выгоняли нас оттуда, Но там играть, особенно в прятки, было интереснее и мы часто туда опять пробирались. Почти исключительно дровами тогда отапливались даже большие города. В каждой большой комнате или в коридоре красовалась облицованная керамической плиткой, а иногда и красивыми изразцами.