Будешь моей мамой?
Шрифт:
— Да, — хрипло вытолкнул из пересохшего горла, — ты умница…
Я рад, безумно счастлив, но сложно проникнуться этой радостью, когда весь в мыслях о другом ребенке. Мальчике, который много лет не знал отца.
— Мам, я не понял, а что Сабина говорила про дядю Адама? — Тим не понимал. Да, дружок, я тоже совсем не понимал твою маму.
— Завтра обо всем поговорим, завтра… — повела детей к дому. Я шел следом. Просто и сложно одновременно.
Еще около часа Саша занималась детьми, готовя их ко сну: я стоял прислонившись к стене у детской и ждал; она тянула время. Боялась разговора. Правильно, он простым не будет. У меня много, очень много вопросов.
— Спокойной ночи, — поцеловал в лоб дочь и подошел к другой кровати. Я ведь даже не мог по-отечески обнять сына, чтобы не вызвать шквал вопросов и не выглядеть каким-то извращенцем! Я хороший папа — так Тим мне сказал. Но я для него чужой папа, и я не знал, как объяснить, что не бросал его. Что люблю его! Уже люблю! Как сына моей любимой женщины, а теперь… Сердце ныло от тоски, жалости, обиды.
— Поговорим? — цапнул тонкое запястье и повел в свою спальню. Слишком злой, чтобы быть деликатным, но старался не причинить боли. Сейчас меня волновал главный вопрос: почему?
Я с силой захлопнул дверь и прожег Сашу темным взглядом. Она потирала запястье, была настороженной, опасливо озиралась. Неужели думала, что даже будучи очень злым на нее, способен причинить физический вред? Нет, на это не способен. Мне хотелось придушить Олененка сейчас: в руках зудело, а разум поглощал черный туман, но сердце билось, а билось оно в ритме ее имени. Александра, Саша, Олененок…
— Почему? — спросил главное.
— Адам… — она отступила на шаг, потом еще: симметрично отвечала моему приближению. Мне не нужно уточнять, не спутала ли Сабина что-то: маски слетели, Александры больше нет, а Олененок не умела врать.
— Почему, Саша? — ничего не мог поделать: голос утробно рычал, как у пресловутого снежного барса!
Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон
Раздался вдруг… и начал он
Сердито лапой рьть песок,
Встал на дыбы, потом прилег,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертью грозил…
Аллах, подари мне спокойствие. Дай услышать и понять эту женщину! Не своди с ума отсутствием логики ее поступков!
— Потому что, — выдохнула, но не дерзко и грубо. Обреченно. — Обижена была. Ты женился, уехал… Что я должна была делать?! — вскинула голову гордо, но руками обнимала себя за плечи: ее била крупная дрожь, а в глазах — грусть и боль.
— Ты не имела права, — покачал головой. — Это и мой ребенок! — голос сорвался в крик.
— Ты должна была сказать! Обязана!
— Я ничем не была обязана женатому чужому мужу! — ответила тем же тоном. — Ты ведь не сильно страдал обо мне! Тебе и так родили дочь!
— Ты понятия не имеешь об этом! — зарычал на нее. Мы до сих пор не обговорили, как в моей жизни случилась Мадина. Если бы я знал… Если бы знал… — Семь лет! Семь! — орал на нее. — Как ты могла, Саша?! Кто позволил тебе? Кто дал тебе право! Мой сын! Мой! Как у тебя хватило глупости на такой поступок?!
— Обида, — шепотом ответила. — Ее у меня было на два таких поступка.
Я подошел ближе и коснулся плеч, сжал, затем приподнял острый подбородок:
— Ты знала, что беременна, когда мы виделись в последний раз?
— Знала, — честно и гордо. — Я ждала, что ты догонишь меня, тогда бы… А так… Бессмысленно…
— Нет. Нет! — сжал прекрасное лицо. — Это моя кровь и плоть! Я бы никогда не отказался…
— Вот именно! — прервала меня. — Ты не отказался бы, платил алименты, виделся бы с Тимошей… Но от меня ты отказался тогда. Я тебя любила, Адам. Так любила… — глаза стали стеклянными, а горечь была острее скальпеля. — Я мечтала быть для тебя ценной. Именно я! Не сын, жалость или обязанность… Чтобы ты просто выбрал меня… По любви…
Воздух в спальне сгустился от ранящих слов и старой обиды. Мы стояли друг напротив друга, совсем близко, но словно разделенные невидимой стеной, которую возводили годы. Долгие семь лет.
— Саша… — мой голос упал до шепота, хриплого и тяжелого. — Олененок мой… — злость ушла куда-то. Мука в ее глазах все решила. Этой нежной и сильной женщине досталось: и от судьбы, и от меня.
Саша не ответила, лишь отвела взгляд, но ее подбородок предательски дрожал. Это дрожание зацепило за самое нутро. Я мягко коснулся гладкой щеки: погладил, всем своим существом показывая, что больше никогда не обижу. Олененок повернулась снова, и мы встретились: не просто глазами, это встреча сквозь года. Стена наконец дала трещину.
Мои пальцы, дрожащие, неуверенные, коснулись тонкой ладони. Саша дернулась, но не отняла руку. Это был мост: сквозь кожу просачивались вся боль и тоска семи лет в разлуке. То, о чем мы новые не говорили, но больше об этом нельзя молчать.
Я притянул свою Сашу в объятия: она напряглась, одеревенела, выстраивая по привычке новую преграду, защищаясь от меня. Но этого не нужно. Я ничего не требовал, я просил! Мои руки, губы, глаза молили о шансе для нас новых и прощении для нас старых.
— Адам… — в огромных глазах стояли слезы. Слезы гнева, боли, обиды и той самой жажды, что сжирала меня изнутри.
— Прости, — выдохнул я. — Прости, любимая. Я не могу без тебя. Я люблю тебя. Я всегда любил только тебя…
— Я люблю тебя… — подалась навстречу, ломая последнюю преграду. Ее губы нашли мои, но не в страстном порыве, а отчаянном, жаждущем надежды. Это был не поцелуй-примирение или поцелуй-битва, даже не поцелуй-капитуляция. Он с привкусом соленых слез, горького непонимания, тоски об утерянном времени и сладкого обещания, что все это теперь позади.
Мы упали на кровать, как в бездну: движения хаотичные, неуклюжие, спутанные — мы заново учились языку тел друг друга. Каждое прикосновение — вопрос и ответ одновременно. Срывая одежду, обнажали не только кожу, но и душу, сердце, незажившие раны. Мы излечим их сегодня, медленно, верно, с блаженством.
Когда не осталось ничего лишнего: одежды, масок, обид, я вошел в эту прекрасную женщину с тихим стоном узнавания. Саша вторила мне в ритме прощения. Это было не завоевание и утверждение над ней. Это возвращение домой — в единственное место, где боль растворялась.