Чтение онлайн

– Я разыщу его, – пообещал он. – Сэр Джозеф очень беспокоится, чтобы рукопись не пропала.

– Если я смогу продолжать работу по пути домой, сэр, это будет просто замечательно.

– Именно об этом и просил сэр Джозеф, – ответил врач. – Надеюсь, капитан Эдвардс разрешит. – Доктор Гамильтон взглянул на часы. – Скоро я должен буду отправить вас вниз, – сказал он. – Капитан Эдвардс разрешил мне поговорить с вами насчет рукописи. Он сейчас на берегу, и я воспользовался возможностью несколько продлить наше свидание. Продлю его еще немного. Сэр Джозеф дал мне еще одно поручение – просил передать вам это письмо.

Я начал читать: это было письмо от матушки. Оно сохранилось у меня и я помню его слово в слово.

Дорогой сын!

Только сейчас я узнала, что у меня есть счастливая возможность написать тебе. Времени у меня в обрез, поэтому сразу перейду к делу.

Когда капитан Блай вернулся, я сразу же написала ему и получила ответное письмо, которое прилагаю. Не могу понять, почему он так настроен против тебя. Получив от него столь неприятный ответ, я больше писать ему не стала, однако не подумай, что меня охватило отчаяние. Слишком хорошо я тебя знаю, милый Роджер, чтобы сомневаться в твоей невиновности.

Заботят меня только тяготы, которые придется тебе испытать на пути домой. Но их можно вынести; запомни, сын мой, что родной дом стоит того.

Сэр Джозеф говорил с капитаном Блаем, и тебе отрадно будет узнать, что и он не разделяет уверенности мистера Блая в том, что ты относишься к числу его врагов.

До свидания, дорогой мой Роджер, больше писать нет времени. Да благословит и сбережет тебя в пути Господь! Поверь, милый мой мальчик, что возводимые на тебя обвинения мне просто смешны. Пусть в Англии вырастает побольше таких «негодяев», как ты.

Доктор Гамильтон был сама доброта. В нашем темном, словно пещера, помещении на орлоп-деке я не смог бы прочесть это письмо. Доктор позволил мне перечитывать его до тех пор, пока я не выучил его наизусть. Приложенное матушкой письмо Блая было вне всякого сомнения самым жестоким и бессердечным посланием, какое когда-либо получала мать. Вот оно:

Лондон, апреля 2 – го дня,

1790 года.

Сударыня!

Сегодня я получил ваше письмо и весьма вам сочувствую, отлично понимая то глубокое отчаяние, в которое повергло вас поведение вашего сына Роджера Байэма. Низость его не поддается описанию, но я надеюсь, что вы сможете мужественно перенести такое несчастье, как его утрату. Полагаю, что он вместе с остальными мятежниками вернулся на какой-либо остров.

С почтением

Уильям Блай.

На следующее утро в нашей темнице впервые прибрали и поставили две свечи. Затем нам принесли ведро морской воды и позволили помыть руки и лицо. Мы все были в плачевном состоянии и невероятно грязны и попросили профоса, чтобы он позволил нам помыться полностью.

– Мне приказали только принести вам ведро воды, – возразил он. – Поторапливайтесь, идет капитан!

Только мы закончили свой туалет, как в сопровождении лейтенанта Паркина вошел капитан Эдвардс. Профос скомандовал нам встать, мы поднялись на ноги, и капитан Эдвардс оглядел нашу тюрьму и всех нас. Вонь стояла ужасающая, наши обнаженные тела лоснились от пота. Эдвардс обратился к профосу:

– Прикажите им вытянуть руки вперед.

– Арестованные, руки вперед!

Мы подчинились, и капитан осмотрел кандалы. У Стюарта ручные кандалы держались немного свободно, и капитан это заметил.

– Мистер Паркин, – сказал он, – проследите, чтобы оружейник проверил все кандалы. Он будет наказан, если кому-то из арестованных удастся их снять.

– Я займусь этим немедленно, сэр, – произнес Паркин.

Несколько мгновений Эдвардс холодно разглядывал нас.

– Сообщите арестованным, – продолжал он, – что теперь они могут разговаривать, но только по-английски. Если я услышу хоть одно слово, сказанное по-таитянски, разрешение будет отменено. И ни при каких обстоятельствах никто из арестованных не должен обращаться к членам экипажа, исключая мистера Паркина и капрала стражи. За нарушение этого указания я буду строго наказывать.

Отвечать за нас было поручено Паркину. Я с первого взгляда почувствовал отвращение к этому человеку. Он был низкоросл, полнотел и невероятно волосат. По его лицу было видно, что человек он жестокий; так оно и оказалось. Как только капитан ушел, Паркин принялся сам осматривать наши кандалы и начал со Стюарта, которому велел лечь на спину и вытянуть вверх руки. Взявшись за соединительную цепь и упершись ногой Стюарту в грудь, он изо всей силы дернул ее вверх и сорвал кандалы вместе с кожей. Когда кандалы слетели, Паркин чуть не упал. В гневе Стюарт вскочил, и не будь он прикован, то непременно ударил бы лейтенанта.

– Грязная скотина! И ты еще называешь себя офицером! – в ярости вскричал Стюарт.

– Что ты сказал? – переспросил Паркин своим высоким голосом, никак не соответствовавшим его внешности. – Ну-ка повтори!

– Я назвал тебя грязной скотиной, ты и есть грязная скотина!

– Ты пожалеешь об этом, – проскулил лейтенант, – обещаю, ты еще не раз в этом раскаешься, прежде чем тебя повесят.

По счастью, в этот миг появился оружейник, которому Паркин поручил продолжать осмотр. Ни с кого из нас больше снять кандалы не удалось, однако Паркин приказал подогнать их еще туже.

Тем временем я рассказал остальным о своем разговоре с врачом. Мы так наслаждались возможностью беседовать, что этот день пролетел гораздо быстрее, чем предыдущие.

Мы старались следовать приказу капитана и с часовым не заговаривали, тем более что Паркин постоянно за нами шпионил. Однако матрос по имени Джеймс Гуд, приносивший нам еду, никогда не упускал случая сам шепнуть нам словечко и рассказать какие-нибудь новости. Когда только мог, он приносил нам за пазухой кусочки свежей свинины, плоды хлебного дерева и сладкий картофель. Делал он это с согласия коков. Им угрожало жестокое наказание, но они шли на риск и старались хоть как-то облегчить наше незавидное положение. Однажды Гуд принес нам благую весть: нас собираются перевести в другое помещение.

– Слышали стук на палубе, сэр? – шепнул он мне. – Плотники строят для вас дом.

На следующий день нас вывели на палубу. Глаза наши отвыкли от яркого света, и, выйдя на солнце, мы в первые мгновения ничего не увидели. Нас тут же провели в новую тюрьму. На квартердеке стояло нечто вроде небольшого домика; мы взобрались по лестнице на его крышу и через люк спустились внутрь.

Это и было наше новое жилище. Называли его «арестантская», но мы между собою окрестили его «ящиком Пандоры» 25 , Длиной арестантская была футов одиннадцать, шириной – восемнадцать. Свет проникал через два зарешеченных окна в переборке и одно в крыше. Посередине из палубы торчало в ряд четырнадцать рым-болтов, к которым прикреплялись ножные кандалы. Нас рассадили по углам: Стюарта и Скиннера у носовой переборки, меня и Коулмана – у кормовой. Ключи от кандалов хранились у профоса – один от ножных, другой – от ручных. Полом нашей тюрьмы служила сама палуба, с каждого борта были прорезаны небольшие шпигаты 26 . В хорошую погоду люк на крыше открывали, но около него постоянно прохаживались двое часовых.