Чтение онлайн

— Словом, — сказал граф, — со стороны Виктора Гюго было безжалостно, да, безжалостно по отношению к Марии-Антуанетте вытащить на сцену королеву в лице Марии Тюдор.

— Как! — воскликнул Бувар. — Я, автор, не имею права…

— Нет, сударь, вы не имеете права показывать нам преступление, не делая к нему поправок, не преподавая нам урока.

Вокорбей тоже считал, что искусство должно преследовать цель: стремиться к совершенствованию масс.

— Воспевайте нам науку, наши открытия, патриотизм!

И он восхищался Казимиром Делавинем.

Г-жа Борден похвалила маркиза де Фудра. Нотариус заметил:

— Но язык, обратили вы на него внимание?

— Как язык?

— Вам говорят о стиле! — крикнул Пекюше. — Находите ли вы, что его произведения хорошо написаны?

— Конечно, они очень интересны.

Он пожал плечами, она покраснела от такой дерзости.

Несколько раз г-жа Борден пыталась вернуться к своему делу. Было уже слишком поздно, чтобы его порешить. Она ушла под руку с Мареско.

Граф роздал брошюры, советуя их распространить.

Вокорбей собирался уже уходить, когда его остановил Пекюше.

— Вы обо мне забыли, доктор.

Его желтая физиономия производила жалкое впечатление, которое усугубляли усы и черные волосы, свисавшие из-под небрежно повязанного платка.

— Примите слабительное, — сказал врач.

И дав ему два шлепка, как ребенку, прибавил:

— Чрезмерная нервность, слишком художественная натура!

Эта фамильярность доставила ему удовольствие. Она его успокоила, и лишь только приятели остались наедине, он спросил:

— Ты думаешь, это не серьезно?

— Конечно же, нет.

Они подвели итог тому, что только что услышали. Нравственный смысл искусства для каждого заключается в потакании его интересам. Литература не пользуется любовью.

Затем они перелистали печатные брошюрки графа. Все они требовали всеобщего голосования.

— Мне кажется, — сказал Пекюше, — что скоро произойдет потасовка.

Ему все представлялось в мрачном свете, может быть вследствие желтухи.

Утром 25 февраля 1848 года в Шавиньоле узнали от одного человека, приезжавшего из Фалеза, что Париж покрыт баррикадами, а на следующий день появилась на стене ратуши афиша о провозглашении Республики.

Это великое событие ошеломило обывателей.

Но когда пришло известие, что кассационная палата, апелляционная палата, контрольная палата, коммерческий суд, собрание нотариусов, сословие адвокатов, государственный совет, университет, генералитет и сам г-н де ла Рошжаклен стали на сторону временного правительства, то люди облегченно вздохнули; а так как в Париже сажали деревья свободы, то муниципальный совет решил, что они нужны и в Шавиньоле.

Бувар пожертвовал одно дерево, ибо как патриот радовался победе народа. Что касается Пекюше, то падение королевской власти настолько оправдало его предсказания, что он не мог не быть доволен.

Горжю, ревностно исполняя их приказания, выкопал один из тополей, окаймлявших луг над Холмиком, и отнес его в назначенное место близ въезда в село.

Еще до начала торжества они втроем поджидали шествие.

Раздался треск барабана, показался серебряный крест, затем — два светильника в руках у певчих и г-н кюре в епитрахили, стихаре, мантии и баррете. Четыре клирошанина составляли его свиту, пятый нес ведро со святою водой, а за ними шел пономарь.

Священник взошел на обочину ямы, куда был посажен украшенный трехцветными лентами тополь. Против него стояли мэр и два его помощника, Бельжамб и Мареско, затем почетные лица: г-н де Фаверж, Вокорбей и мировой судья Кулон, старичок с сонной физиономией. Герто был в полицейской шапочке, а новый учитель, Александр Пти, оделся в сюртук, жалкий зеленый сюртук, воскресный свой наряд. Пожарные, которыми с саблею наголо командовал Жирбаль, выстроены были в одну шеренгу; по другую сторону поблескивали белые бляхи на нескольких старых киверах времен Лафайета. Их было пять или шесть, не больше, так как национальная гвардия повывелась в Шавиньоле. Крестьяне и жены их, рабочие близлежащих фабрик и мальчишки толпились позади; а Плакеван, стражник ростом в пять футов и восемь дюймов, сдерживал их взглядом, прогуливаясь взад и вперед со скрещенными руками.

Кюре сказал слово, какое говорили при тех же обстоятельствах и другие священники.

Разгромив королей, он восславил Республику. Разве не говорится: республика слова, христианская республика? Что может быть прекраснее первой и безгрешнее второй? Иисус Христос преподал нам возвышенный девиз: древо народа — это древо креста. Чтобы религия давала плоды, она нуждается в милосердии, и во имя милосердия служитель церкви заклинал своих братьев не учинять никакого беспорядка и мирно разойтись по домам.

Затем он окропил деревцо, призывая на него благословение божие.

— Да растет оно и да напоминает нам освобождение от всякого рабства и то братство, которое благодатнее тени его ветвей! Аминь!

Несколько голосов повторили «аминь», и после барабанного боя клир, запев Te Deum, направился в обратный путь.

Участие церкви произвело превосходное впечатление. Простые люди увидели в нем залог благоденствия, патриоты, — честь, оказанную их взглядам.

Бувар и Пекюше находили, что следовало бы их поблагодарить за подарок, по крайней мере намекнуть на него; и они открылись в этом Фавержу и доктору.

Какое значение имеют подобные мелочи! Вокорбей был в восторге от революции, граф — тоже. Он терпеть не мог Орлеанов. Больше их не будет; счастливого пути! Отныне — все для народа! И в сопровождении Гюреля, своего фактотума, он пошел догонять г-на кюре.

Фуро шел, понурив голову, между нотариусом и содержателем гостиницы, раздраженный церемонией, опасаясь беспорядков, и оглядывался невольно на стражника, который вместе с капитаном сокрушался о том, что одного Жирбаля мало и что у его людей дурная выправка.

По дороге прошли рабочие, распевая Марсельезу. Посреди толпы размахивал палкой Горжю. За ним следовал Пти с горящими глазами.

— Этого я не люблю! — сказал Мареско. — Люди горланят, возбуждают себя.

— О господи, — возразил Кулон, — пусть молодежь забавляется.

Фуро вздохнул:

— Странная забава! Она кончается гильотиной.

Ему мерещился эшафот, он ждал всяких ужасов.

Шавиньолю передались парижские волнения. Жители стали выписывать газеты. По утрам на почте происходила давка, и заведующая не управилась бы с делом, если бы ей не помогал иногда капитан. Затем люди проводили время на площади в разговорах.