Чтение онлайн

Он подарил ей пару ботинок и часто угощал ее рюмкою анисовки… Оберегал ее от работы, вставал рано утром, колол дрова, разводил огонь, доходил в своем внимании до того, что чистил обувь Бувара.

Мели в обморок не упала, не уронила платка, и Пекюше не знал, на что решиться, а желание росло от боязни его утолить.

Бувар усердно ухаживал за г-жою Борден.

Она принимала его, немного не в меру затянутая в платье переливчатого цвета, скрипевшее, как лошадиная сбруя, и не переставала, важности ради, играть своею длинною золотою цепочкой.

Их разговоры вращались вокруг обитателей Шавиньоля или «покойного ее мужа», судебного пристава в Ливаро.

Затем она осведомилась о прошлом Бувара, обнаружив любопытство к «шалостям молодого человека», к его состоянию попутно и к тому, какие интересы связывали его с Пекюше.

Он восхищен был ее хозяйством, а когда обедал у нее — чистотою сервировки, превосходною кухней. Ряд замечательно вкусных блюд, прерываемых в равных промежутках старым помаром, приводил их к десерту, за которым они очень долго пили кофе, и г-жа Борден, раздувая ноздри, окунала в чашку свою толстую губу, слегка оттененную черным пушком.

Однажды она появилась декольтированная. Ее плечи обворожили Бувара. Сидя перед нею на низком стуле, он принялся проводить обеими ладонями вдоль ее рук. Вдова рассердилась. Он не возобновлял попыток, но стал рисовать себе округлые формы необычайной полноты и упругости.

Как-то вечером, недовольный стряпнею Мели, он испытал радость, войдя в гостиную г-жи Борден. Вот где надо бы жить!

Колпак лампы, прикрытый розовою бумагою, распространял спокойный свет. Г-жа Борден сидела у огня, и нога ее выступала из-под юбки. С первых же слов беседа оборвалась.

Между тем она смотрела на него, полусмежив ресницы, томно и неотступно.

Бувар уже не мог сдержаться. И, опустившись на колени, пробормотал:

— Я вас люблю! Поженимся!

У г-жи Борден участилось дыхание, затем она простодушным тоном сказала, что он шутит; право же, люди стали бы смеяться, это неразумно. Он ошеломил ее этим признанием.

Бувар возразил, что они ни в чьем согласии не нуждаются.

— Что вас останавливает? Не приданое ли? На белье у нас одинаковая метка Б! Мы соединим наши прописные буквы.

Этот довод ей понравился. Но дело крайней важности мешало ей принять решение до конца месяца. И у Бувара вырвался стон.

Она была так внимательна, что проводила его домой вместе с Марианной, несшей фонарь.

Оба приятеля скрывали друг от друга свои увлечения.

Пекюше рассчитывал утаить навсегда свою интригу со служанкой. Если бы Бувар оказал противодействие, он увез бы ее в другие края, хотя бы в Алжир, где жизнь недорога. Но редко строил он такие планы, будучи поглощен своей любовью, не думая о последствиях.

Бувар собирался превратить музей в супружескую спальню, а если бы этому воспротивился Пекюше, то поселиться в доме своей супруги.

Спустя несколько дней он был у нее под вечер в саду. Почки начинали распускаться, и между облаками расстилались большие синие пространства; она нагнулась, чтобы нарвать фиалок, и сказала, протягивая их:

— Поздравьте г-жу Бувар!

— Как! Неужели правда?

— Совершенная правда.

Он хотел схватить ее в объятия, она его оттолкнула.

— Что за человек!

Затем, приняв серьезный вид, предупредила его, что скоро попросит его об одной жертве.

— Я вам приношу ее!

Они назначили заключение брачного контракта на следующий четверг.

Никто до последнего момента не должен был ничего знать!

— Согласен!

И он вышел, подняв глаза к небу, легкий, как олень.

Пекюше в утро того же дня дал себе слово умереть, если ему не удастся снискать благосклонность служанки, и он проводил ее в погреб, надеясь, что потемки придадут ему смелости.

Несколько раз она собиралась уйти, но он ее удерживал, пересчитывая с нею бутылки, выбирая планки или осматривая дно бочек, — это длилось долго.

Освещенная проникавшими сквозь отдушину лучами, она стояла перед ним, стройная, опустив веки, приподняв немного уголки рта.

— Любишь ты меня? — сказал вдруг Пекюше.

— Да! Я вас люблю.

— Ну, так докажи мне это!

И обхватив ее левой рукою, он начал правою расстегивать ее лиф.

— Вы мне сделаете больно?

— Нет! Ангелок мой! Не бойся!

— А если г-н Бувар…

— Я ему ничего не скажу! Будь спокойна!

Позади лежали вязанки хворосту. Она упала на них, запрокинув голову, груди ее выскользнули из рубашки; затем она закрыла лицо рукавом, и всякий другой понял бы, что она не так уж неопытна.

Вскоре Бувар вернулся к обеду.

Они ели молча, так как оба боялись выдать себя. Мели прислуживала им, невозмутимая, как всегда. Пекюше отводил глаза в сторону, чтобы не встретиться с нею взглядами, между тем как Бувар, осматривая стены, размышлял о ремонте.

Спустя неделю, в четверг, он вернулся домой вне себя.

— Проклятая баба!

— Кто это?

— Г-жа Борден.

И он рассказал, что в безумии своем чуть было не женился на ней, но все пошло прахом четверть часа тому назад у Мареско.

Она предъявила притязание в виде свадебного дара на Экальскую мызу, которою он распоряжаться не мог, потому что заплатил за нее, как и за ферму, отчасти чужими деньгами.

— Это верно! — сказал Пекюше.

— А я-то еще имел глупость обещать ей жертву по ее выбору! Эту она и хотела! Я заупрямился. Если бы она меня любила, то уступила бы мне!

Вдова, наоборот, договорилась до бранных слов, раскритиковала его наружность, его пузо.

— Мое пузо! Ты подумай только!

Пекюше в это время несколько раз выходил, шагал, раздвинув ноги.

— Ты нездоров? — спросил Бувар.

— Ох! Да! Я нездоров.

И, закрыв дверь, Пекюше, после долгих колебаний, признался, что только что обнаружил у себя секретную болезнь.

— Ты?

— Да, я.

— Ах ты бедняга! Кто ж тебя ею наградил?

Он еще больше покраснел и сказал еще тише: