Чтение онлайн

Четыре конечности ее одеревенели. Разверстая пасть обнажила под синеватыми губами белые клыки. На месте живота была какая-то куча землистого цвета, и она словно трепетала от копошившихся в ней червей. Она шевелилась под лучами солнца, в жужжании мух, среди невыносимого, жестокого и как бы прожорливого смрада.

Бувар нахмурил лоб, и слезы увлажнили его глаза.

Пекюше сказал стоически:

— Когда-нибудь и мы будем таковы!

Мысль о смерти охватила их. Они беседовали о ней на обратном пути.

В сущности, смерти не существует. Превращаешься в росу, в ветерок, в звезды. Становишься какою-то частицею древесного сока, блеска драгоценных камней, оперения птиц. Возвращаешь Природе то, что ты занял у нее, и Небытие, предстоящее нам, ничуть не страшнее, чем Небытие, находящееся позади.

Они старались представить его себе в виде черной ночи, бездонной ямы, непрекращающегося обморока; все что угодно лучше этого существования, однообразного, нелепого и безнадежного.

Они перебрали в памяти свои неудовлетворенные потребности. Бувар всегда мечтал иметь лошадей, экипажи, лучшие марки бургундского и ласковых красавиц в великолепных палатах. Мечтою Пекюше было философское знание. Но самая великая проблема, та, что заключает в себе остальные, может быть решена в одну минуту. Когда же придет развязка?

— Лучше сейчас же покончить с жизнью.

— Как хочешь, — сказал Бувар.

И они рассмотрели вопрос о самоубийстве.

Почему бы не сбросить гнетущее нас бремя? Не совершить поступка, никому не приносящего вреда? Если бы он был неугоден богу, разве обладали бы мы этой властью? Это не малодушие, что бы там ни говорили, и прекрасно дерзание — осмеять, даже ценою своей гибели, то, чему люди придают особенно большое значение.

Они стали обсуждать способы смерти.

Яд причиняет страдания. Чтобы зарезаться, нужно слишком много мужества. С угаром часто происходят неудачи.

Наконец Пекюше отнес на чердак два гимнастических каната. Затем, привязав их к одной и той же перекладине крыши, устроил свисающие мертвые петли и поставил под ними два стула, чтобы можно было дотянуться до веревок.

На этом способе они остановились.

Они спрашивали себя, какое впечатление произведет их самоубийство в округе, в чьи руки попадут их библиотека, их бумаги, их коллекции. Мысль о смерти вызвала у них жалость к самим себе. Однако они не бросили своей затеи и, разговаривая, привыкли к ней.

В сочельник в одиннадцатом часу вечера они предавались размышлениям, сидя в музее, по-разному одетые. На Буваре была блуза поверх вязаного жилета; а Пекюше из бережливости уже три месяца не расставался с монашеским одеянием.

Так как они сильно проголодались (Марсель, уйдя на рассвете из дому, не возвращался), то Бувар счел гигиеничным выпить графин водки, а Пекюше — чаю.

Поднимая чайник, он пролил воду на паркет.

— Разиня! — крикнул Бувар.

Затем, находя настой слабым, он решил подбавить еще две ложки.

— Получится гадость, — сказал Пекюше.

— Ничуть!

Каждый стал тянуть коробку к себе, поднос упал; одна чашка разбилась, — последняя, которая еще оставалась от красивого фарфорового сервиза.

Бувар побледнел.

— Продолжай! Громи! Не стесняйся!

— Подумаешь, великое несчастье!

— Да! Несчастье! Она мне досталась от моего отца!

— Незаконного! — прибавил Пекюше, хихикнув.

— А, ты меня оскорбляешь?

— Нет, но я тебе надоел! Я это вижу! Признайся!

И Пекюше охватила ярость, или, вернее, безумие. Бувара тоже. Они оба кричали разом: один — раздраженный голодом, другой — алкоголем.

— Это ад, а не жизнь! Лучше смерть. Прощай.

Пекюше взял подсвечник, повернулся, хлопнул дверью.

Бувар в, потемках с трудом ее открыл, побежал за ним, взобрался на чердак.

Свеча стояла на полу, а Пекюше — на одном из стульев, с веревкой в руке.

Дух подражания увлек Бувара.

— Подожди меня.

И он уже влезал на другой стул, но вдруг остановился.

— Но… мы не составили завещания.

— А ведь верно!

Грудь у них сжалась от тоски. Они подошли к слуховому окну, чтобы подышать.

Воздух был морозный, и много звезд сияло в темном, как чернила, небе.

Белизна снега, покрывавшего землю, растворялась в туманах на горизонте.

Они заметили на уровне земли огоньки, которые, все увеличиваясь, приближались, направляясь в сторону церкви.

Любопытство подтолкнуло их пойти туда.

Служили всенощную. Огоньки оказались фонариками пастухов; несколько прихожан на паперти отряхали свои плащи.

Хрипел змеевик, дымился ладан. Плошки, подвешенные во всю длину нефа, составляли три венца многоцветных огней, а в конце перспективы, по обеим сторонам скинии, гигантские свечи горели красным пламенем. Над головами толпы и шляпками женщин, за певчими, был виден священник в золотом облачении; его резкому голосу вторили низкие голоса запрудивших амвон мужчин, и деревянный свод дрожал на каменных своих карнизах. Стены украшала живопись, изображавшая крестный путь. Посреди хора, перед алтарем, лежал ягненок, подвернув ноги под себя, выпрямив ушки.

От теплого воздуха им стало необыкновенно хорошо, и мысли, только что такие бурные, становились кроткими, как утихающие волны.

Они прослушали Евангелие и Credo [3] , следили за движениями священника. Между тем старики, юноши, нищие в лохмотьях, фермерши в высоких чепцах, крепкие парни с белокурыми баками — все молились, погруженные в общую глубокую радость, и видели на соломе в яслях светящееся как солнце тело бога-младенца. Эта вера других людей умиляла Бувара вопреки его рассудку, а Пекюше — несмотря на его жестокосердие.

Воцарилась тишина: все спины согнулись, и при звоне колокольчика ягненок проблеял.

Священник показал святые дары, подняв руки вверх как только мог высоко. Тут зазвучала песнь веселья, зовущая мир к стопам царя ангелов. Бувар и Пекюше невольно стали подтягивать и чувствовали, что в душе у них словно восходит какая-то заря.

Марсель вернулся домой на следующий день в три часа, с позеленевшим лицом, красными глазами, шишкой на лбу, в порванных штанах; от него несло водкой, он был ужасен.