Чтение онлайн

— Никогда!

— И отдавали их свиньям на съедение.

— Бросьте же!

— В Бельгии они живьем закапывали их в землю.

— Что за вздор!

— Имена их известны.

— А если это даже верно, — возразил священник, в гневе размахивая зонтиком, — их все же нельзя называть мучениками. Вне церкви нет мучеников.

— Одно слово еще. Если мученику придает вес вероучение, то как может оно на него же опираться для доказательства своего превосходства?

Дождь утихал. До самой деревни они не говорили больше, но на пороге священнического дома аббат сказал:

— Мне жаль вас! Право же, мне вас жаль!

Пекюше тотчас же рассказал Бувару об этом восстановившем его против религии споре, и часом позже, сидя перед камином, где горел хворост, они читали «Кюре Мелье». Эти тяжеловесные отрицания покоробили Пекюше; затем он стал рыться в «Биографии», просматривая жития самых прославленных мучеников, упрекая себя в том, что, быть может, отказал в признании героям.

Как ревела толпа при выходе их на арену! А когда львы и ягуары были слишком смирны, страдальцы жестами и голосами подзывали их к себе! Залитые кровью, они продолжали с улыбкой держаться на ногах, воздев очи к небу; св. Перпетуя принялась заплетать себе косы, чтобы не казаться удрученной.

Пекюше предался размышлениям. Окно было открыто, ночь — тиха, сияло много звезд. Вероятно, в душах жертв происходило нечто такое, о чем мы не имеем представления, — радость, божественное содрогание! И Пекюше, замечтавшись об этом, сказал, что он понимает эти чувства, что поступил бы так же.

— Ты?

— Конечно.

— Брось шутить! Веришь ли ты? Да или нет?

— Не знаю.

Он зажег свечу; затем взгляд его упал на распятие в алькове:

— Сколько несчастных искало в нем прибежища!

И, помолчав, он прибавил:

— Его учение извратили! Это вина Рима: политика Ватикана!

Но Бувара восхищала церковь своей пышностью, и ему бы хотелось быть средневековым кардиналом.

— Мне бы очень пристала пурпуровая мантия, согласись!

Лежавший перед огнем картуз Пекюше еще не просох. Растягивая его, он что-то нащупал в подкладке: из нее выпал образок св. Иосифа. Они пришли в смущение, явление это показалось им необъяснимым.

Г-жа де Ноар стала выведывать у Пекюше, не почувствовал ли он в себе какой-то перемены, блаженного чувства, и выдала себя этими расспросами: однажды, пока он играл на бильярде, она ему зашила в картуз образок.

Очевидно, она его любила, они могли бы пожениться: она была вдова, и он не угадал этой любви, в которой, пожалуй, нашел бы свое счастье.

Именно его, хотя он был религиознее Бувара, препоручила она св. Иосифу, чья помощь весьма полезна при обращении неверующих.

Ей были известны, как никому, всевозможные молитвы и связанные с ними отпущения грехов, действия реликвий, силы святых источников. Часы у нее висели на цепочке, прикасавшейся к узам св. Петра.

Среди брелоков поблескивала жемчужина в золотой оправе — копия той, что хранит слезу спасителя в Аллуанской церкви; кольцо на ее мизинце заключало в себе волосы Арского кюре, и так как она собирала лекарственные травы для бедных, то комната ее напоминала не то ризницу, не то аптеку.

Время она проводила в том, что писала письма, навещала бедных, расторгала незаконные связи, распространяла фотографии сердца Иисусова. Один господин обещал ей прислать «тесто мучеников», смесь из воска пасхальных свечей и взятого в катакомбах человеческого праха, которая применяется в безнадежных случаях в виде мушек или пилюль. Она обещала дать это Пекюше.

Его, по-видимому, оттолкнул такой материализм.

Вечером лакей из замка принес ему полную корзину брошюрок, в которых приводились благочестивые изречения великого Наполеона, меткие словечки кюре, произнесенные на постоялых дворах, рассказы о страшной смерти, постигшей нечестивцев. Г-жа де Ноар знала все это наизусть, и еще бесконечное множество чудес.

Она рассказывала и о бессмысленных чудесах, таких бесцельных, словно бог творил их только для того, чтобы озадачить людей. Ее собственная бабушка спрятала как-то в шкаф среди белья сливы и когда, спустя год, открыла шкаф, то увидела на скатерти тринадцать слив, расположенных в форме креста.

— Не угодно ли это объяснить?

Так заканчивала она все свои истории, настаивая на их достоверности с упрямством ослицы, но, впрочем, была женщиной доброй и веселого нрава.

Однако случилось ей как-то «изменить своему характеру». Бувар стал опровергать чудо в Пецилле: сосуд, в котором спрятали во время Революции евхаристию, сам собою, без всякой помощи, покрылся позолотой.

— Может быть, он немного пожелтел на дне от сырости?

— Да нет же, повторяю вам! Позолота была вызвана прикосновением к святым дарам.

И она, в виде доказательства, сослалась на свидетельство епископов.

— Они говорят, что это как бы щит, как бы… палладиум над Перпиньянским приходом. Вот спросите-ка г-на Жефруа!

Бувар не выдержал и, перечитав Луи Эрвье, повел с собою Пекюше.

Священник сидел за обедом. Регина предложила гостям стулья и по его знаку, достав две рюмки, налила розолио.

Затем Бувар изложил цель своего прихода.

Аббат не ответил прямо.

— Господь все может, и чудеса суть доказательства религии.

— Однако существуют законы.

— Это ничего не значит. Он их нарушает, чтобы поучать, исправлять.

— Откуда вы знаете, что он их нарушает? — возразил Бувар. — Покуда природа следует рутине, о ней не размышляешь; но в необычайном явлении мы видим руку бога.

— И правильно, — сказал служитель церкви, — а что, когда событие удостоверено свидетелями?

— Свидетели всему верят, бывают ведь и ложные чудеса!

Священник покраснел.

— Конечно… иногда.

— Как отличить их от истинных? А если истинные чудеса, приводимые в доказательство, сами нуждаются в доказательствах, то зачем на них ссылаться?

Регина вмешалась в разговор и, проповедуя подобно своему хозяину, сказала, что необходимо послушание.

— Жизнь преходяща, но смерть вечна!

— Словом, — прибавил Бувар, попивая розолио, — былые чудеса не лучше доказаны, чем нынешние: одинаковые доводы защищают христианские и языческие мифы.

Кюре бросил вилку на стол.

— Те были вымышлены, еще раз повторяю! Вне церкви нет чудес.

«Смотри-ка, — подумал Пекюше. — Тот же аргумент, что для мучеников: вероучение опирается на факты, а факты — на вероучение».

Г-н Жефруа, выпив стакан воды, продолжал:

— Как бы вы их ни отрицали, вы в них верите. Мир, обращенный в истинную веру двенадцатью рыбаками, вот, по-моему, прекрасное чудо!

— Ничуть!

Пекюше объяснял это иным образом.

— Монотеизм происходит от евреев, троица — от индусов, логос — от Платона, дева-мать — из Азии.