Бувар и Пекюше
Шрифт:
Поджидая Виктора, они беседовали с прохожими и в педагогическом рвении своем старались посвятить их в гигиену, сокрушались о расточительном обращении с водою, с навозом, ополчались на суеверия вроде чучела дрозда на гумне, освященной ветки самшита в хлеву, мешка с червями, прикладываемого к пальцам ног при лихорадке.
Они дошли до того, что стали следить за кормилицами и возмущались режимом грудных младенцев: одни закармливают их кашей, и те гибнут поэтому от слабости; другие пичкают их мясом, когда им еще не исполнилось полугода, и дети мрут от несварения желудка; некоторые моют их собственной слюной; все обращаются с ними грубо.
Когда они замечали где-нибудь на воротах распятую сову, то входили к фермерам и говорили:
— Вы поступаете неправильно, эти птицы питаются крысами, полевками; в желудке у одного сыча найдено было множество гусеничных личинок.
Жителям села они были хорошо знакомы с тех пор, как занимались медициною, затем — разыскиванием старинной утвари, затем — собиранием камешков, и они слышали в ответ:
— Ступайте с богом, шутники вы этакие! Полно вам нас учить!
Их убеждение пошатнулось: воробьи очищают огороды, но поедают вишни, совы пожирают насекомых, но также и полезных летучих мышей, и если кроты едят слизней, то зато разрывают землю. В одном только были они уверены: нужно уничтожить всю дичь, вредоносную для земледелия.
Однажды вечером, проходя по роще Фавержа, они подошли к дому Сореля и увидели его на краю дороги в обществе трех человек.
Один из мужчин был сапожник Дофен, маленький, худощавый, с угрюмой физиономией; второй — дядя Обен, сельский комиссионер, одетый в старый желтый сюртук и синие тиковые панталоны; третий — Эжен, лакей г-на Мареско, обращавший на себя внимание подстриженной, как у судей, бородою.
Сорель, жестикулируя, показывал им петлю из медной проволоки, на шелковом шнурке, с кирпичом на конце, — так называемый силок; сапожник был пойман в тот момент, как расставлял его.
— Вы свидетели, не правда ли?
Эжен опустил подбородок в знак согласия, а дядя Обен откликнулся:
— Коли вы говорите…
Особенно сердило Сореля, что этот мошенник осмелился поставить западню так близко от его дома, воображая, что никому не придет в голову заподозрить ее тут.
Дофен заговорил плаксивым тоном:
— Я на нее наступил, я даже старался ее сломать.
Всегда его обвиняют, его не любят, он несчастный человек.
Сорель, не отвечая ему, достал из кармана записную книжку, перо и чернила, чтобы составить протокол.
— О, не надо! — сказал Пекюше.
Бувар прибавил:
— Отпустите его, он славный человек.
— Он-то? Браконьер!
— Ну, а если даже так?
И они стали защищать браконьерство: прежде всего известно, что кролики грызут молодые побеги, зайцы губят колосья, только еще бекас, пожалуй…
— Оставьте же меня в покое!
И сторож продолжал писать, стиснув зубы.
— Что за упрямство! — проворчал Бувар.
— Еще одно слово, и я позову жандармов!
— Вы невежа! — сказал Пекюше.
— А вы прощелыги! — ответил Сорель.
Бувар, забывшись, обозвал его олухом, долговязым болваном. А Эжен повторял:
— Тише! Тише! Побольше уважения к закону!
Между тем дядя Обен сидел в трех шагах от них на булыжной тумбе и стонал.
На их голоса вся свора псов выбежала из своих будок, сквозь решетку виднелись их горящие зрачки, их черные морды, и, бегая взад и вперед, они подняли страшный лай.
— Не выводите меня из терпения! — крикнул хозяин. — А не то я всех их натравлю на ваши штаны!
Оба приятеля удалились, все же довольные тем, что защитили прогресс, цивилизацию.
На следующий же день они получили вызов в суд по делу о нарушении закона — оскорблении сторожа и для выслушания приговора об уплате ста франков проторей и убытков «помимо штрафа в порядке прокурорского надзора за совершенное ими правонарушение. Стоимость повестки 6 франков 75 сантимов. Судебный пристав Тьерселен».
При чем тут прокурорский надзор? У них от этого голова пошла кругом, затем, успокоившись, они приготовились к защите.
В назначенный день Бувар и Пекюше явились в ратушу часом раньше. Никого там не было; вокруг покрытого сукном овального стола стояли стулья и три кресла, в стене была сделана ниша для печки, а на подставке высился надо всем бюст императора.
Они обошли все помещения вплоть до чердака, где увидели пожарный насос, несколько знамен, а в углу, на полу, другие гипсовые бюсты: великого Наполеона без венца, Людовика XVIII с эполетами на фраке, Карла X, которого можно было узнать по отвислой губе, Луи-Филиппа с дугообразными бровями и прической в виде пирамиды. Затылком он упирался в скат крыши, — и все они были запачканы мухами и пылью. Это зрелище повлияло деморализующим образом на Бувара и Пекюше. Когда они вернулись в большую залу, то проникнуты были презрением к правительствам.
Там они застали Сореля с бляхой на рукаве и сельского стражника в кепи. Человек десять вели между собою беседу. Они привлекались по делам о неопрятном содержании дворов, о бродячих собаках, об отсутствии фонарей на повозках или о торговле спиртными напитками во время богослужения.
Наконец появился Кулон в одеянии из черной саржи и в круглом берете с бархатным донышком. Письмоводитель сел слева от него, мэр с шарфом — справа, и вскоре началось слушанием дело Сореля против Бувара и Пекюше.
Луи-Марсиал-Эжен Ленепвер, камердинер из Шавиньоля (Кальвадос), воспользовался своим положением свидетеля и рассказал все, что ему было известно по поводу множества вещей, не имевших касательства к предмету обвинения.
Николя-Жюст Обен, ремесленник, боялся навлечь на себя неудовольствие Сореля и повредить господам помещикам: он слышал оскорбительные выражения, однако и сомневался в этом; ссылался на свою глухоту.
Мировой судья предложил ему сесть, затем обратился к сторожу:
— Вы настаиваете на своих заявлениях?
— Конечно!
Тогда Кулон спросил обоих обвиняемых, что могут они сказать в свое оправдание.
Бувар заявил, что не оскорблял Сореля, но, став на сторону браконьера, защищал интересы нашего сельского населения; он напомнил о феодальных злоупотреблениях, опустошительных охотах крупных землевладельцев.
— Это к делу не относится. Правонарушение…
— Позвольте вас остановить! — крикнул Пекюше. — Слова: правонарушение, преступление и проступок — ничего не стоят. Классифицировать таким образом наказуемые деяния значит избрать произвольное основание. Это все равно, что сказать гражданам: «Не задумывайтесь о значении ваших поступков, оно определяется исключительно карою, налагаемой властями». Уголовный кодекс к тому же представляется мне произведением нелепым, лишенным принципов.