Чтение онлайн

Несмотря на холод, возле синагоги столпились зрители, желающие поглазеть на гостей, выходящих из пролеток и экипажей. Темно-голубые, довольно поистертые ковровые дорожки вели от края тротуара к дверям синагоги, где людям, прибывшим без шляп, выдавались ермолки; было немало забавного с гостями нееврейского происхождения, непривычными к этому типу головного убора. Вокруг толпилось великое множество улыбающихся, кланяющихся, обменивающихся рукопожатиями и весьма эмоционально обнимающихся гостей, а поклоны папаши Эсбергера становились все ниже и ниже и все более и более любезными, ибо чем ближе был час начала церемонии, тем более знатные гости прибывали, которые и задержались-то, скорее всего, потому, что их прибытие должно увидеть как можно большее количество людей. Когда из своей кареты вышел комиссар полиции с супругой, папаша Эсбергер был так преисполнен благодарности к ним, так усердно кланялся, что совсем небольшим оставалось расстояние от его лба до земли.

Вилли, сопровождаемый своим отцом, матушкой и старшим братом, прибыл в наемном экипаже. (Остальные члены семейства проделали свой путь к синагоге пешком, поскольку Вилли рассудил, что было бы слишком экстравагантным, в рассуждении величины расходов, заказывать для этого случая еще один экипаж.) Сам он выглядел человеком, чувствующим себя крайне неловко в высоком шелковом цилиндре, черном фраке, светлосерых в полоску брюках, жемчужно-сером жилете и рубашке с высоким воротничком, врезавшимся в плоть его шеи, выпятив его второй подбородок более, чем он выпирал обычно. Все, что он на себя надел, было самой последней моды, от края воротничка до башмаков, застегивающихся на пуговицы. Он нес на себе свой новый пышный наряд, будто боясь, что любое неловкое движение может нанести костюму непоправимый вред и выставит его перед всем приглашенным обществом голым. Лицо его пылало, частично от холода, частично от волнения, и весь он выглядел очень нервозно, поглядывая на карманные часы (подарок его батюшки), ибо начало церемонии все приближалось. Голова его была так забита хлопотами и заботами, что он опасался, как бы не перезабыть и не перепутать тех еврейских слов, которые он должен был сказать в определенном месте обряда, и он твердил их про себя, одновременно обшаривая взглядом гостей, пытаясь выделить наиболее значительных и оценивая величину общества в целом, и он был удовлетворен осмотром, несмотря на то, что несколько значительных лиц из числа приглашенных отсутствовало.

Он едва видел свою невесту. В конце концов, он и так знал, как она выглядит, и вообще нет смысла напоминать лишний раз себе и ей, что женитьба — прекраснейшее и значительнейшее событие в их жизни. Они вместе стояли под чипахом — шелковым покровом, укрепленном на четырех шестах; вокруг стояла ближайшая родня жениха и невесты, а раввин совершал богослужение, соблюдая все, что положено. Вилли все-таки искоса посмотрел на невесту. Она выглядела очень бледной и вдруг слегка покачнулась, так что жених с ужасом подумал, что она может упасть в обморок. Он воображал себе, какие непристойные шуточки будут результатом этой могущей произойти катастрофы. И он взглянул на Сару взглядом, полным любви и готовности поддержать ее. Она слабо улыбнулась в ответ, а он молил Бога, до сих пор бывшего к нему достаточно добрым, чтобы Он не покинул его, допустив позор и бесславие. Если Сара уже теперь почти в обмороке, как она выстоит на ногах всю эту долгую церемонию, включая приветственное и напутственное обращение раввина, которое может длиться полчаса, час или даже больше, как сочтет нужным рабби, поскольку и ему хочется произвести впечатление на почтенное общество. Вилли не особенно удивился, что Сара находится в обморочном состоянии, ведь на ней столько всего надето! Он никогда раньше не видел свадебного — или любого другого — платья, на которое пошло бы так много тканей, и все для того, чтобы окутать нечто маленькое и прекрасное, что таилось там, внутри. Свадебное платье Сары было не сшито, а выстроено, его строили, накладывая слой за слоем и сверху еще слои. Вилли мог только гадать, что там еще надето у нее под платьем, но, уже немного зная Сару, был уверен, что и под платьем масса всего этого; он подумал о том, как долго одевали ее, и о том, что раздевание может оказаться еще более сложным и трудоемким процессом. Именно эти мысли занимали его мозг, когда раввин в ходе церемонии обратился к Вилли на еврейском языке. Вилли ожидал этой реплики, после которой он должен был произнести по-еврейски, что он согласен взять Сару Эсбергер в жены, но в тот момент кроме размышлений о трудоемких процессах он еще тревожно сравнивал вместимость синагоги с вместимостью "Галереи развлечений" с целью выяснить, вместит ли его зал всех гостей. И вот, поглощенный этими заботами, он прослушал те слова раввина, которые должны были послужить ему сигналом для начала его собственной реплики, так что раввин вынужден был дважды повторять упреждающую фразу, и только тогда Вилли очнулся и произнес свои слова, как положено, ничего не перепутав. Он, правда, забыл смысл слов, которые произносил, но суть их прекрасно передал звучанием голоса, который и действительно был сильным и исполненным искренности. Его невеста, понимающая по-еврейски, произнесла свой монолог намного более нерешительно, с запинками, дрожащим голосом. Когда эта часть церемонии завершилась, раввин широко улыбнулся, все повернулись, и послышался шуршащий и скребущий звук от того, что множество людей садилось на пол, и в этот момент Вилли осознал, что он теперь женатый человек. Обращение раввина, как он и опасался, длилось весьма долго, и если гости могли выслушать его довольно спокойно, поскольку они сидели, то невеста с женихом слушали его стоя в нескольких футах от рабби. Вилли переминался с ноги на ногу, дело в том, что одна его нога затекла, и он ощущал нестерпимые покалывания, будто ногу набили иголками, вот он и пытался очень осторожно потоптаться на месте, чтобы рассеять онемение члена. Но это оказалось делом мудреным, ибо как ты постучишь ногой и потопчешься на виду у всего приглашенного общества? Раввин уже несколько раз строго взглядывал в его сторону. Вилли ответил ему слабой улыбкой, в то же время неистово стараясь пробудить спящий член и разогнать застоявшуюся в нем кровь хотя бы движением пальцев в ботинке. На добродушную физиономию рабби начала наползать хмурость, ему не нравилось, что Вилли ерзает и портит церемонию, а тот ничего не мог с собой поделать, приходя в отчаяние от того, что рабби все продолжает и продолжает, игнорируя или вовсе не понимая, что с женихом не все ладно. От тщетных усилий глаза Вилли переполнились слезами, но и это рабби воспринял, как эмоциональную реакцию на свою прекрасную речь, и решил продолжать в том же духе. Сара также находилась в некотором недоумении, поглядывая на мужа все более и более нежно, особенно когда увидела, что по щекам его катятся слезы; она, естественно, отнесла это на свой счет. Но церемония наконец завершилась, появилась легальная возможность потопать ногой! Вилли обнял свою мать, обнял отца, папашу Эсбергера он тоже обнял, обнял двух своих братьев и трех сестер и не забыл, конечно, обнять свою жену. На какой-то миг, держа ее в объятьях, вернее, держа в объятьях ее застывшие матерчатые формы, он подумал об удовольствиях первой брачной ночи, на которые имел теперь полное право, но быстро прогнал эти мысли прочь, поскольку предстояло еще слишком много хлопот и забот, связанных с празднеством. Выйдя из процесса объятий, пожимания рук, медленной раздачи поцелуев подставленным щекам и похлопываний по плечам людей, которые и его похлопывали по спине, он поторопился покинуть синагогу, сел вместе с молодой женой в ожидающий экипаж и, понукая возницу во весь дух скакать к Рейбурн-стрит, помчался туда. Ему необходимо было попасть в "Галерею развлечений" раньше всех гостей.

Когда они приближались к цели, он велел Саре закрыть глаза, поскольку ее ожидал сюрприз. Хихикнув, она зажмурилась и из экипажа позволила себя вывести за руку. У Вилли был тщательно разработанный план, по которому он предпринял массу предосторожностей с тем, чтобы предварить негодование папаши Эсбергера и Сары, когда они обнаружат, какой именно бизнес он затевает. Механизмы были установлены только два дня назад. Вывеска появилась лишь утром, и так было устроено, что еда и выпивка, поставщиком которых являлся папаша Эсбергер, были доставлены на Рейбурн-стрит в те часы, когда шла церемония в синагоге. Вилли теперь видел результат всех своих хлопот на прошлой неделе: это его первые шаги к последующей славе; еще вчера фронтон был укрыт от взглядов полотнищами. Теперь все открылось и все сияло. Сердце его билось с гордостью; он подал знак, и из внутренней аркады фонограф начал изливать звуки свадебного гимна "Грядет невеста". Некоторые гости, появившиеся раньше других — наиболее незначительные, из числа его бывших сослуживцев по фирме Германна Глэнца — присоединились, громко подпевая, хотя и не попадая в такт пения других и звучания фонографа. И вот тогда Вилли разрешил хихикающей Саре открыть глаза. Ее реакция, однако, была совершенно не той, какую он предвкушал. Она удивилась, конечно, но удивление ее было столь сильным, что она рухнула на колени, и он вынужден был подхватить ее, чтобы предотвратить падение. Взгляд ее выражал то единственное, что может в такой ситуации выражать взгляд порядочной благовоспитанной девушки — лишь смущение, сопровождаемое принужденной улыбкой в сторону свидетелей публичного конфуза.

— Вилли, — пробормотала она наконец, — но это же не пошивочный бизнес.

— Да, — ответил он, совершенно не обеспокоенный ее реакцией и сияя от гордости. — Это "Галерея развлечений" Вилли Сейермана. Лучшая галерея из всех в этом роде.

В это время начали прибывать экипажи с гостями, как раз в тот момент, когда Вилли, специально для фотографа местной прессы поднял свою невесту на руки и держал ее в традиционной позе на фоне "Галереи". Чтобы как-то оправдать выражение ужаса на лице невесты, он стремительно приблизил к камере ее лицо вместе со своим, будто бы в страстном порыве.

А гости все подъезжали. Некоторые забавлялись, обнаружив, какого рода дело затеял Вилли без ведома папаши Эсбергера; другие едва могли скрыть свое ужасное потрясение. Те, что улыбались, невольно начали прощупывать свои карманы в поисках мелкой монеты для игры с автоматом. Один гость — член городского управления — определял мощь своего кулака, а его супруга, успевшая, судя по всему, хлебнуть до брачной церемонии, вступила на площадку автомата, измеряющего вес, и когда на циферблате показались цифры — а они говорили о весьма солидном весе, — это послужило сигналом для вспышки веселья, распространившегося по всей "Галерее". Несколько фонографов в разных концах играли одновременно: свадебный марш, таким образом, вынужден был конкурировать с "Любовной песнью Готтентота", в другом конце звучало "Я возвращаюсь домой в темноте", еще дальше — "Плесни-ка мне, а я плесну тебе" [9] и другие модные песенки. На стенах, среди бесчисленных афиш и листов с правилами игры с машинами, висели цветные изображения, рекламирующие движущиеся картинки, которые можно было посмотреть здесь же, в щелки кинетоскопов. Одна из таких афиш, написанная размашистыми буквами, гласила:

Тут же висело изображение того, что более подробно можно увидеть в кинетоскопе. Три кокетливо улыбающиеся девушки в больших шляпах и в платьях, которые они предположительно должны снять, дабы остаться в своих натуральных костюмах. Один из солдат дяди Сэма в кепке с козырьком обнял одну из девушек, ту, что была в середине, за талию и намеренно пялил глаза на ее шею в области затылка, пока другие девушки смотрели на него поверх своих развернутых вееров.

Один из молодых людей, из служащих Германна Глэнца, уже бросил свой никель в щель и — под аккомпанемент грубых подшучиваний со стороны сослуживцев, толпящихся вокруг, — ознакомился с тем, как именно развлекают южанки солдат дядюшки Сэма.

— Ну и дела! — пробормотал он, когда повернул рукоятку автомата. — Ну и дела! Блеск! Просто не верится!

Когда просмотр закончился, он нахмурил брови, делая вид, что истощен тропическими девушками, которых сейчас увидел, и громко сказал:

— Хорошо еще, что Вилли успел жениться. С такими возбуждающими штучками, вроде этой, девушке просто опасно было бы находиться рядом с ним.

Возле другого автомата висело нечто вроде предуведомления, которое так и называлось:

Эта надпись попала на глаза Эду Сейлеру, и он читал ее вслух, веселя окруживших его девушек. Одна из девушек от смеха чуть не сложилась вдвое. Официанты с самого начала приема разносили в неограниченных количествах довольно крепкий пунш, теперь начали разносить и деликатесные кушанья от папаши Эсбергера. Невеста стояла со своей лучшей подругой, еще более некрасивой, чем Сара, и смеющейся резким, полузадушенным хохотом, напоминающим скорее выкрики того рода, что издают нервные женщины, напуганные павшей на них тенью проходящего поезда или внезапно вырулившим на дорогу велосипедистом. В этом случае полузадушенность была даже как-то к месту, поскольку девушка вскрикивала довольно часто, почти непрерывно, но вскоре, именно благодаря придушенности, этот странный смех стал восприниматься частью основного гула голосов. Сара косилась на подругу и улыбалась, высматривая, не видно ли отца, и спрашивая подходивших к ней с поздравлениями, не видел ли кто его. Кто-то сказал, что видел, как ее батюшка подъезжал в экипаже с комиссаром полиции. Вилли в это время сновал между гостями, спрашивая, хорошо ли они проводят время, не нуждаются ли в чем, и вручал им рекламные карточки своего заведения. На их неистовые расспросы о том, где молодые думают проводить медовый месяц, он бойко отвечал:

— Прямо здесь! Я установлю в центре зала большую кровать.

— Великолепно! — обрадовался Эд Сейлер, — это будет зрелище, которое кто-нибудь сочтет, пожалуй, за движущиеся картинки! Да, тут будет на что посмотреть! Первая брачная ночь Вилли Сейермана!

Грубоватые разговоры, пунш, прибытие все новых гостей, непрерывные высказывания, порожденные фактом Виллиной свадьбы, афишами Вилли, движущимися картинками Вилли, — все это здесь было как нельзя более к месту. Кое-кто из молодых людей, протиснувшись в толчее поближе к стайке девушек, почувствовал удобный случай: поцелуи были сорваны, груди слегка притиснуты, руки тянулись к бедрам, пока их с некоторой игривостью не отталкивали прочь, ноги прижимались к ногам, и неуловимые тайные прикосновения приводили к вспышкам веселого девичьего негодования. Эд Сейлер опутывал чарами одну из девушек и так в этом преуспел, что смутил нескольких гостей, мимоходом заметивших парочку в простенке между двумя автоматами.