Чтение онлайн

Ещё при его службе в Кавалергардском полку произошёл случай, который приблизил его к императору.

Царь любил входить во все подробности полковой жизни и при распределении освободившейся вакансии адъютанта решил походатайствовать за одного из своих любимцев.

– Пётр Петрович, у тебя, говорят, очищается адъютантская вакансия?

– Так точно, ваше величество, – ответил Ланской.

– Я слышал, что ты избираешь Черткова?

– Ваше величество! Должен ли я считать этот вопрос изъявлением вашего желания? – почтительно спросил Пётр.

– Это почему же? – удивился царь.

– Потому что одно ваше слово для каждого из нас становится законом, и только в силу его я имею право обидеть другого офицера, которого собрался назначить на эту должность.

Царь помедлил с ответом несколько секунд.

– Нет, Ланской, всегда поступай по совести. Я люблю, чтобы мне так служили…

Просьба Николая – поступать по совести – вселяла уверенность, что ему удастся сегодня избежать императорского гнева…

Однако через короткое время, глядя на искажённое лицо Николая, когда тот его вызвал и потребовал объяснения по делу анонимок, он понял, что был слишком самонадеян.

– Что? Вы отказываетесь отвечать?!

После окрика Николая, сопровождавшегося яростным взглядом, у Петра в груди что-то оборвалось. Будто он долго решался прыгнуть в пропасть и всё-таки прыгнул. Была ещё надежда, что он разобьётся сразу и не будет долго мучиться, но и эта надежда не оправдалась – придётся и мучиться.

– Я не понял, господин флигель-адъютант, вы отказываетесь назвать мне фамилии офицеров, виновных в сей гнусной выходке? – с плохо сдерживаемой яростью спросил Николай.

Второй приступ гнева за утро изменили внешность царя до неузнаваемости – глаза будто налились кровью, так что, когда он приблизил своё лицо, Пётр даже испугался, что Николая хватит удар. И ради него, а не из страха, он постарался ответить как можно спокойнее и миролюбивее.

– Так точно, ваше величество, отказываюсь. Я взял с них слово прекратить сию деятельность, и они мне это пообещали.

– Да вы понимаете, Ланской, что я могу сделать с вами за непослушание? – вдруг совсем тихо спросил Николай, подходя поближе.

И от этого зловещего шёпота побежали неприятные мурашки. Никогда и никого Пётр не боялся, кроме отца. Царя уважал и почитал. Но выше почитания и отца, и государя Ланской ставил свою совесть. А она упрямо сомкнула его губы, властно напоминая, что за совесть да за честь – хоть голову снесть.

– Понимаю, ваше величество, – спокойно ответил Ланской, вытянувшись по стойке "смирно".

Николай некрасиво скривил губы, досадливо и тяжело стукнул по столу.

– Убирайтесь с глаз моих… Сегодня можете идти домой. Только не рассчитывайте, Ланской, что я оставлю без последствий ваше непослушание. Я подумаю, что с вами делать, ожидайте приказа. Кругом, марш!

Ланской вышел из Зимнего дворца и задумался – куда идти? Домой не хотелось. Он взял лихача и наказал ехать медленно по Невскому проспекту. Извозчик недовольно скривился, но ослушаться не посмел.

– Хозяин-барин, – только и вздохнул мужик, видимо, опасаясь, что ему не заплатят, как за быструю езду.

Петру хотелось немного отойти от разговора с царём, а для этого нужно было побыть одному. Он словно оцепенел, и даже сам не понимал, что чувствует. Навалилось странное безразличие к собственной судьбе.

Пролётка неспешно тащилась по тёмному городу. Лавки были закрыты, народишка почти и не было. Лишь редкие коляски катили по ровной дороге главного проспекта столицы. В отличие от булыжных мостовых, ехать здесь было намного приятнее. Однако от сырости деревянные шашочки, которыми была выложена дорога, распухали, и в темноте даже самый глазастый извозчик рисковал напороться на выросший словно из-под земли горб. Пролётка подпрыгивала, заставляя ругаться и седока, и извозчика.

Вдруг вспомнилась смешная заметка в "Северной пчеле", где провинциалка, приехавшая в Петербург, посчитала, что столица должна быть наводнена рыбами, поскольку людям тут жить невозможно из-за постоянной сырости. Что ж… не так уж это и глупо, – подумал Ланской, ощутив неприятный озноб.

Холодный октябрьский дождь совсем испортил настроение. Сколько бы Ланской ни старался придумать выход из тяжёлого положения, куда сам себя и загнал, ничего не получалось – в голову лезли какие-то посторонние мысли… А какой сегодня день? Пётр вспомнил, что ещё на балу у Вяземских Александр Сергеевич обещал почитать главы из "Капитанской дочки" у Карамзиных. Тогда Пётр пожалел, что не сможет присутствовать. Что ж, нет худа без добра.

– Подъезжай к дому двадцать пять по Фонтанке, – крикнул он извозчику, и тот с готовностью завернул к нужному адресу.

Весь промокший и продрогший Ланской был хорошо принят у Карамзиных и быстро отогрелся и духовно, и физически в гостеприимном доме.

Софья Николаевна Карамзина, радушная хозяйка, внешней красотой не отличалась и доброго характера, по мнению Ланского, не имела, но сумела образовать такой кружок, какого больше нельзя было сыскать в столице. В салоне была самая дружеская обстановка, которую только можно было пожелать. Всё здесь было по-простому. Говорили больше по-русски, не стесняясь в выражениях. Великосветские правила и условности, от которых иногда так уставал Ланской, здесь были не в чести. Ценились, наоборот, свобода и остроумие. Душой салона, конечно же, был Пушкин.

Ланской издали наблюдал за этим удивительно талантливым, умным, подвижным человеком, который имел множество друзей и столько же врагов. Из-за этого Пётр невольно ощущал к нему какое-то странное чувство, похожее на жалость. Но, естественно, никогда никому не говорил об этом. Разве можно жалеть гения? И всё-таки поэт напоминал ему светильник, горящий, в отличие от своих собратьев, ярче всех, большим пламенем, но от этого возникало ощущение, что и сгорит он первым.

Странная сцена с Пушкиным в последнюю встречу на балу повергла Ланского в недоумение. Почему он так пристально смотрел на него, словно видел в первый раз? Общих дел у них не было, и ничто с поэтом их не связывало…

Тепло и негромкое жужжание гостей салона, усаживающихся для прослушивания последнего произведения Александра Сергеевича, чуть не усыпили уставшего Петра. Сначала он с тайной надеждой высматривал Идалию, которая тоже обещала сегодня приехать. Однако её всё не было, и Пётр, устроившись в уголке салона на маленьком канапе, почти задремал.

"В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту, когда готовился я пуститься в дорогу, Зурин вошёл ко мне в избу, держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал моего денщика и объявил, что имеет до меня дело. "Что такое?" – спросил я с беспокойством. "Маленькая неприятность, – отвечал он, подавая мне бумагу…"