Чтение онлайн

«О нет, этого мало!
– решил он после некоторого размышления.
– Сначала я буду срамить их, пойду позову полицию и родню, а потом буду убивать их…»

Он надел шубу и через минуту уже шел по улице. Тут он горько заплакал. Он плакал и думал о людской неблагодарности… Эта женщина с голыми пятками была когда-то бедной швейкой, и он осчастливил ее, сделав женою ученого мастера, который у Функа и К° получает 750 рублей в год! Она была ничтожной, ходила в ситцевых платьях, как горничная, а благодаря ему она ходит теперь в шляпке и перчатках, и даже Функ и К° говорит ей «вы»…

И он думал: как ехидны и лукавы женщины! Наташа делала вид, что выходила за Ивана Карлыча по страстной любви, и каждую неделю писала ему в Тверь нежные письма…

«О, змея, - думал Швей, идя по улице.
– О, зачем я женился на русском человеке? Русский нехороший человек! Варвар, мужик! Я желаю драться с Россией, черт меня возьми!»

Немного погодя он думал:

«И удивительно, променяла меня на какого-то каналью с рыжей головой! Ну, полюби она Функа и К°, я простил бы ей, а то полюбила какого-то черта, у которого нет в кармане гривенника! О, я несчастный человек!»

Отерев глаза, Швей зашел в трактир.

–  Дай мне бумаги и чернил!
– сказал он половому.
– Я желаю писать!

Дрожащею рукою он написал сначала письмо к родителям жены, живущим в Серпухове. Он писал старикам, что честный ученый мастер не желает жить с распутной женщиной, что родители свиньи и дочери их свиньи, что Швей желает плевать на кого угодно… В заключение он требовал, чтобы старики взяли к себе свою дочь вместе с ее рыжим мерзавцем, которого он не убил только потому, что не желает марать рук.

Затем он вышел из трактира и опустил письмо в почтовый ящик. До четырех часов утра блуждал он по городу и думал о своем горе. Бедняга похудел, осунулся и пришел к заключению, что жизнь - это горькая насмешка судьбы, что жить - глупо и недостойно порядочного немца. Он решил не мстить ни жене, ни рыжему человеку. Самое лучшее, что он мог сделать, это - наказать жену великодушием.

«Пойду выскажу ей все, - думал он, идя домой, - а потом лишу себя жизни… Пусть будет счастлива со своим рыжим, а я мешать не буду…»

И он мечтал, как он умрет и как жена будет томиться от угрызений совести.

–  Мое имущество я ей оставлю, да!
– бормотал он, дергая за свой звонок.
– Рыжий лучше меня, пусть-ка тоже заработает 750 рублей в год!

И на этот раз дверь отворила ему кухарка Марья, которая очень удивилась, увидев его.

–  Позови Наталью Петровну, - сказал он, не снимая шубы.
– Я желаю разговаривать…

Через минуту пред Иваном Карлычем стояла молодая женщина в одной сорочке, босая и с удивленным лицом… Плача и поднимая обе руки вверх, обманутый муж говорил:

–  Я все знаю! Меня нельзя обмануть! Я собственными глазами видел рыжего скотину с длинными усами!

–  Ты с ума сошел!
– крикнула жена.
– Что ты так кричишь? Разбудишь жильцов!

–  О, рыжий мошенник!

–  Говорю же тебе, не кричи! Напился пьян и кричит! Ступай спать!

–  Не желаю я спать с рыжим на одной кровати! Прощай!

–  Да ты с ума сошел!
– рассердилась жена.
– Ведь у нас жильцы! В той комнате, где была наша спальня, слесарь с женой живет!

–  А… а? Какой слесарь?

–  Да рыжий слесарь с женой. Я их пустила за четыре рубля в месяц… Не кричи, а то разбудишь!

Немец выпучил глаза и долго смотрел на жену; потом нагнул голову и медленно свистнул…

–  Теперь я понимаю… - сказал он.

Немного погодя немецкая душа опять уже приняла свое прежнее положение, и Иван Карлыч чувствовал себя прекрасно.

–  Ты у меня русский, - бормотал он, - и кухарка русский, и я русский… Все имеем русские языки… Слесарь - хороший слесарь, и я желаю его обнимать… Функ и К° тоже хороший Функ и К°… Россия великолепная земля… С Германией я желаю драться…

ТЕМНОТА

Молодой парень, белобрысый и скуластый, в рваном тулупчике и в больших черных валенках, выждал, когда земский доктор, кончив приемку, возвращался из больницы к себе на квартиру, и подошел к нему несмело.

–  К вашей милости, - сказал он.

–  Что тебе?

Парень ладонью провел себе по носу снизу вверх, поглядел на небо и потом уже ответил:

–  К вашей милости… Тут у тебя, вашескоблородие, в арестантской палате мой брат Васька, кузнец из Варварина…

–  Да, так что же?

–  Я, стало быть, Васькин брат… У отца нас двое: он - Васька, да я - Кирила. Акроме нас три сестры, а Васька женатый, и ребятенок есть… Народу много, а работать некому… В кузнице, почитай, уже два года огня не раздували. Сам я на ситцевой фабрике, кузнечить не умею, а отец какой работник? Не токмо, скажем, работать, путем есть не может, ложку мимо рта несет.

–  Что же тебе от меня нужно?

–  Сделай милость, отпусти Ваську!

Доктор удивленно поглядел на Кирилу и, ни слова не сказавши, пошел дальше. Парень забежал вперед и бухнул ему в ноги.

–  Доктор, господин хороший!
– взмолился он, моргая глазами и опять проводя ладонью по носу.
– Яви божескую милость, отпусти ты Ваську домой! Заставь вечно бога молить! Ваше благородие, отпусти! С голоду все дохнут! Мать день-деньской ревет, Васькина баба ревет… просто смерть! На свет белый не глядел бы! Сделай милость, отпусти его, господин хороший!

–  Да ты глуп или с ума сошел?
– спросил доктор, глядя на него сердито.
– Как же я могу его отпустить? Ведь он арестант!

Кирила заплакал.

–  Отпусти!

–  Тьфу, чудак! Какое же я имею право? Тюремщик я, что ли? Привели его ко мне в больницу лечиться, я лечу, а отпускать его я имею такое же право, как тебя засадить в тюрьму. Глупая голова!

–  Да ведь его задаром посадили! Покеда до суда он, почитай, год в остроге сидел, а теперь, спрашивается, за что сидит? Добро бы, убивал, скажем, или коней крал, а то так попал, здорово живешь.

–  Верно, но я-то тут при чем?

–  Посадили мужика и сами не знают, за что. Был он выпивши, ваше благородие, ничего не помнил и даже отца по уху урезал, щеку себе напорол на сук спьяна-то, а двое наших ребят - захотелось им, видишь, турецкого табаку - стали ему говорить, чтобы он с ними ночью в армяшкину лавку забрался, за табаком. Он спьяна-то послушался, дурак. Сломали они это, знаешь, замок, забрались и давай чертить. Все разворочали, стекла побили, муку рассыпали. Пьяные - одно слово! Ну, сичас урядник… то да се, к следователю. Год цельный в остроге сидели, а неделю назад, в среду, судили всех трех, в городе. Солдат сзади с ружьем… присягал народ. Васька-то всех меньше виноват, а господа так рассудили, что он первый коновод. Обоих ребят в острог, а Ваську в арестантскую роту на три года. А за что? Рассуди по-божецки!