Чтение онлайн

квадрате!— подумал Глеб, — сдам ему лабораторию и пойду

спать, уже полночь».

Но в открытой даери выросла фигура Ибрагимова.

— Я занимался в спортзале. Гляжу — в лаборато- ,

рии свет горит, думал, забыли погасить,— сказал

Фарид.

Глеб отвел глаза, покраснел, неловко пряча дневник

Наташи в стопку тетрадей и учебников.

— Пошли, полуночник, домой, а то проспим завтра

на работу.

— Сегодня, — поправил Глеб неулыбчиво и

отчужденно.

Ибрагимова давно беспокоил внезапный холодок в его

дружбе с Глебом. Они росли на одной улице, играли в

лапту и горелки, иногда дрались, но быстро мирились,

и эти примирения были такими бурными, полными

мальчишечьей страсти, мечтаний и доброты, что

воспоминания о них еще и сейчас излучали теплоту.

Они вместе учились в школе. Правда, Ибрагимов

вынужден был уйти из седьмого класса на завод: война, не

327

считаясь с его возрастом, сделала его главой семьи из

трех малолетних сестренок и больной матери.

Но как только окончилась война, Ибрагимов

поступил в вечернюю школу рабочей молодежи и теперь уже

занимался в десятом классе.

«Что же приключилось с Глебом? — спрашивал себя

Ибрагимов. — Отчего он дуется на меня, как мышь на

крупу?»

Сомнений быть не могло: Глеб ревновал его к Наташе.

Ибрагимов имел возможность убедиться в этом не раз.

Теперь он решил поговорить с Глебом откровенно.

Они вышли из института на тихую, лусто

запорошенную листопадом улицу. Вдали зарницами вспыхивали

электрические разряды трамвайных и троллейбусных

линий.

Они шли молча, безотчетно * впитывая в себя мягкую,

ласковую типгину ночи.

— Глеб, — сказал вдруг Ибрагимов, и в голосе его

послышалось волнение. — Давай поговорим начистоту,

по-комсомольски.

— Давай,—глухо ответил Глеб, не поворачивая го-г

ловы.

— Когда ты пришел на завод и очень скоро о тебе

заговорили как о хорошем токаре, я обрадовался, как

будто хвалили меня самого, честное слово! Гордился за

тебя, Глеб! Потом узнал, от ребят, что ты стал чемпио-

нить, форсить своим уменьем, плюнул на товарищей, я

сначала даже не поверил. А побыш на вашем собрании —

сам увидал...

«Он заходил за Наташей,— думал Глеб, с неприязнью

вслушиваясь в слова Ибрагимова.— И, не застав ее, не

нашел ничего лучшего, как читать мне нравоучения».

— Тебе-то какое дело до всего этого?.. — процедил

сквозь зубы Глеб.

— Потому что так комсомольцы we поступают! —

загорячился Ибрагимов. — Погляди на Наташу — на ней

лица нет. И все из-за тебя, шайтан! Она рассказала

мне, как ты оскорбил ее после собрания.

— Рассказала, — повторил Глеб онемевшими

губами. И вдруг, повернув к Ибрагимову перекошенное

от злости' лицо, закричал:—А ты и рад этому! Рад!

Ну и гуляй с ней, утешитель, помоги ей забыть

меня!

328

Ибрагимов отшатнулся. Ярость вот-вот тотова была

вспыхнуть и в нем, но он большим усилием сдержал ее.

— Ты плахой товарищ, Глеб, если думаешь, что я

молу изменить нашей дружбе... — Голос Ибрагимова

дрожал. — Если ты думаешь, что я с Наташей...

Он повернулся и, обиженный, злой, пошел широкими

шагами. Ветер теплой рукой ерошил его мягкие

волосы».

Глава тринадцатая

С Гусевым у Чардьшцева пошли нелады.

Началось с того, что секретарь партийного комитета

обвинил Чардьшцева в шельмовании стахановца второго

механического цеха Глеба Бакшанова.

— Понимаешь, что ты наделал? Вместо того, чтобы

поддержать лучшего нашего рабочего, активнейшего

рационализатора, ты преследуешь его... Это же...

политическое недомыслие!

— Странно от тебя слышать такие слова, Федор

Антонович,— спокойно сказал Чардынцев.— Критику

неправильного поведения комсомольца Бакшанова ты

называешь политическим (недомыслием.

— Критику! — вскипел Гусев. — Надо же знать, где и

как критиковать. Теперь, когда нам надо поднимать

народ по примеру передовых, ты подрываешь авторитет

этих людей.

— Так ли ты представляешь понятие «авторитет»,

Федор Антонович? По-твоему, авторитет — это

непорочное одеяние, к которому не смеют прикасаться руки

«нечистых». А на самом деле, если человек умеет

воспринимать критику и исправлять свои ошибки, от этого его

авторитет «нисколько не страдает.

Глеба Бакшанова критиковало 'комсомольское

собрание..,

— Но ты не повел собрание по правильному,

партийному руслу!

— Очень правильное было собрание, Федор

Антонович. Живое, страстное, и нам с тобой следовало бы

сделать из него некоторый вывод.

— Какой?

— Первый и самый главный: не следовало парткому

оставлять второй механический без партийной органи-

вации. В годы войны там было десять коммунистов, и

цех быш впереди. А потом администрация разметала

людей: одних — в другие цехи, других — на учебу, и во

втором механическом осталось только два коммуниста. А

ты не вмешался в эти неправильные действия

администрации.

Гусев понимал, что Чардьгнцев был прав. Но

согласиться с Чардьгнцевьм, по его мнению, означало

признать свою оплошность.

Он нахмурил широкие, нависающие на глаза брови:

— Мы говорим не о том. Речь идет о твоем неумении

поддержать лучших стахановцев, увлечь за ними всю

массу.

Чардынцева забеспокоил осколок, а это предвещало