Чтение онлайн

Мишин теперь глядел на Чардынцева с печальной

сосредоточенностью, точно речь шла о ком-то другом,

«бывшем».

«Да, да! Бывший! Все позади — и трудные годы

войны, и победы во всесоюзном многоборье сильнейших

заводов, и перестройка производства неслыханно

быстрыми, темпами... А теперь — поражение».

Сразу, как снежный обвал в горах, рухнул его

авторитет, его непререкаемая, гордая власть над людьми.

Чардынцев был прав: «Надо, чтобы весь оркестр участвовал

в симфонии». Не послушал. Упрямился, пока не

сверкнула крутизна под ногами...

Что же теперь? Остается одно: сказать и Булатову

и министру — не гожусь в дирижеры, ставьте рядовым

барабанщиком!..

И, откликаясь на свои мысли, Мишин глухо сказал,

уронив голову:

— Уйду.

Булатову было жаль смотреть на опущенные плечи

Мишина, на сразу ввалившиеся глаза, утратившие свой

прежний задорный блеск.

Но жалость — плохой советчик в таких делах.

Требовалось с жестокой прямотой вскрыть и отсечь ошибки,

как отсекают гнилые корни у здорового в целом

дерева.

— Некоторым казалось, что ты ближе всех стоишь

к массам — знаешь многих рабочих по имени и отчеству,

беседуешь с ними об охоте и детишках... А в самом-то

деле ты был далек от масс, ты не верил в людей. Да, не

верил! Оттого и старался все делать сам.

Больно, ох, как больно слышать такие слова! Не верил

404

в людей! Это он-то, тянувшийся к людям, как ветка к

солнцу.

И все-таки чем объяснить, что он все время подменял

и главного инженера, и главного технолога, и многих

других «главных» на заводе?..

— Сейчас ты обронил слово одно...— продолжал

Булатов.— Если бы не слышалось в нем только тяжело

пораненного самолюбия, я помог бы тебе избавиться на

будущее от всяких треволнений... Но мы знаем тебя, знаем

заводской коллектив и верим, что грубейшая,

непростительная ошибка может быть исправлена.

Мишин выпрямился. Две глубокие морщины залегли

меж бровями, а закручинившийся взгляд озарила

решимость:

— Камиль Хасанович!

— Ну, ну, я пятьдесят пять лет Камиль

Хасанович...— уже потеплевшим голосом отозвался Булатов.

— Урок тяжелый... Оброс я зазнайством,

самоуверенностью, поклонением своей непогрешимой особе, как некая

неумная порода птиц разноцветными перьями... <i*4^Qepb

сорвана яркая мишура оперения. Но я хочу сказать, что

не боюсь предстать в таком... общипанном виде перед

рабочими и инженерами,— Мишин глубоко вздохнул и

посмотрел секретарю обкома в глаза,— что поделаешь,

васлужил!

— Заслужил,— согласился Булатов.— И помни: из

избы сор выметают веником, а не одним прутиком!

Предать анафеме старый стиль работы — полдела. Как

будете исправлять положение, товарищи?

— Я думаю, что вместе с партийным комитетом

обсудим этот вопрос,— проговорил Мишин.— Сор будем

выметать веником.

Партийный комитет решили созвать в тот же день...

Незадолго до начала заседания к Мишину вошел Глеб

Бакшанов.

— Разрешите, Семен Павлович... неотложное дело...—

произнес он, краснея и хмуря брови.

— Что там у тебя неотложного? Садись.

— Отпустите меня, Сбмен Павлович... не могу я здесь

больше работать! .

Мишин с проникновением поглядел на Глеба. Этот

девятнадцатилетний парнишка был живым укором ему,

Семену Павловичу. Чардынцев как-то говорил ему:

405 >

«Если хочешь знать, в твоих подражателях ты увидишь

собственные черты, только, словно для наглядности,

увеличенные, как в кривом зеркале».

Семен Павлович смеялся над этими словами. Добры*

вечера и Глеба все бранили, да и он сам отчитывал их,

особенно Добрывечера. В чем же здесь подражание? И

что общего между директором и этими молодыми людьми,

служившими «притчей во языцех» на заводе?..

И вот сейчас к нему пришел самовлюбленный* оби*

женный мальчик и произнес почти то же, что он сказал

сегодня Булатову.

— Ты хочешь уйти? — спросил Мишин вполголоса и

торопливо достал из кармана пиджака трубку. Глеб

машинально повторил движение директора. Семен

Павлович в сердцах швырнул трубку на стол.

В глазах Глеба отразилась короткая борьба, а в го-

Лосе послышалась уверенность, что «уж кто-кто, а Семен

Павлович в обиду не даст». Ни с кем не соглашался

Глеб в своем затянувшемся, упрямом споре.

– ^*-Я токарь шестого разряда. На любом заводе мне

место дадут.

— Не то место твое, что дадут, а то, что заслужишь! —

резко и одновременно задумчиво сказал Мишин.

Глеб ухватился за это слово, он предвосхищал его:

— Вот! Каждый пацан дразнит «асом», в стенгазете

и на собраниях мыкают мою фамилию! А разве мало моих

эаслуг на заводе? Портрет два года в цехе висел. Даже

пылью покрылся!

— Это-то и плохо...

— Что висел?

— Что пылью покрылся. Пылью мы с тобой оба по*

крылись. Прошлыми заслугами любуемся. А время идет,

вперед! Сегодня мне уши надрали за это. Ох, как больно

надрали, Глеб!

Глеб глядел на директора в немом изумлении.

Выходит, и Семена Павловича бранят? Уж этого он никак не

мог предположить: Мишин был для него идеалом. И

откровенно говоря, пришел Глеб не столько с мыслью об

уходе с завода, сколько с тайным желанием узнать, что

скажет на это Семен Павлович.

В упрямстве Глеба было пробито немало брешей, чаще