Чтение онлайн

– Не надо, выходит? Не тронь?

– Именно - не тронь. Так я решил. Довольно. Мы зашли в критике собственных дел слишком далеко.

– И нам аплодируют враги?
– засмеялся я.

Он не обратил на это внимания.

– Погляди, писака, - с болью продолжал, - противозащитная система наша расшатана! Пришел, извини, ссыкун, продал наработки лучших в мире разведчиков! Второй кричит - выгоню из посольств и из своих центральных контор всех разведчиков! Ну выгонит. А дальше?

Я не знал, выходит, Железновского. Как бы я не думал, но со многим, о чем он говорил, нельзя было не согласиться. Да, обрадовались! Нет борьбы сторон! Но наряду с дипломатией и внешней торговлей внешняя разведка выступает непременным звеном, и без этого звена не может полнокровно функционировать государственный механизм и обеспечиваться государственный суверенитет, - говорил Железновский.
– Ты смотри, США и Израиль - друзья, стратегические союзники. А шпионят друг за другом! Ты же помнишь, как несколько лет назад был пойман ФБР с поличным завербованный израильтянами сотрудник военно-морской разведки США Джонатан Поллард. Он передавал Тель-Авиву секретный код военно-морских сил США. В прессе - скандал. А в отношениях между Израилем и США - и сдвига нет в отношениях. Все естественно!

– Ты забыл, мы говорим лишь о Ковалеве, - перебил я его.
– Не многословь!

– Ты не понял, что хочу сказать?
– взял он меня за руку.
– Но вы и так вылили много грязи на свою страну, судари и сударыни! И не смейте больше этого делать! Ковалев - разведчик. Он имел дело с внешней разведкой. Ну вылей на него ушат помоев! Вылей! Тебе это ничего не составляет. У тебя документов теперь - куча. Куда пойдут эти документы? Ты подумал?

– Я знаю, на кого ты кивнешь.

– Да, я кивну на бывшего полковника пограничных войск Шугова, ныне матерого разведчика. Ковалев для тебя - "зомби". А Шугов - не "зомби"?

Сотрудник Комитета государственной безопасности Железновский стал пояснять мне: Мещерский выполнил ряд поручений разведчика Шугова. Из архива уплыло несколько сенсационных дел. Шугов их пристроил поначалу в западной печати. Сейчас нечего хранить их под семью замками! Ха-ха! Шугов понимает: свободную печать своей бывшей страны не надо теперь умолять делать перепечатки. Они сделают! То есть вы, писаки, сделаете! А эти, тамошние, еще раз нашими документами оплюют нашу же бывшую страну. "Зомби" Шугов так же беспрекословно выполняет чей-то заказ свыше.

– Это Ковалев на хвост им наступил? И Мещерскому, и Шугову?

– Естественно. Ибо Ковалева вызвали после третьей утечки секретных документов. Ему подсказали, куда уплыли документы. Ну, а как искать и где искать, Ковалев этому давно научился.

– И Ковалев даже не предупредил Лену?

– Ковалев? Но тебя же Мещерский кое-чему наставлял! Истинная революционная нетерпимость - первый шаг к разоблачению и уничтожению врага. Для Ковалева мы все враги. Это ты учти.

– Значит, ты не подпишешь.

– Нет. Я в собственной стране. И был всегда свой. Я не хочу для кого-то быть чужим.

– Ты боишься?

– Как и ты. Жить ведь хочется. Пенсия есть. Вечера свободны. Я не знал этого. Зачем же заострять?

– Трусишка. Пусть он добивает нас, а не мы его!

– Таковы мы с тобой. И таков он на сегодня. Одним проигрывать, другим выигрывать.

– Картежник! Мелкий ты картежник. Опять проигрался? До белья?

– Мы проигрались все. Вчистую. Всей вот этой одной шестой... Какие же мы болваны! Кому мы верим?.. А ведь все это - не публичный дом. Все является, все обязано!

Я почему-то сегодня не обижался на него. Да сегодня он еще и раскис, расплылся. Не хочет подписывать - не надо. Просто подумать теперь - как защититься? Купить пистолет?
– хмыкнул я.
– И когда нападут, - хоть бы парочку таких, как Ковалев, отправить к праотцам. А потом и самому двинуться в поход, к белым, белым просторам. Жить уже совсем скучно. Неинтересно. Да и боязно.

А что до любви... Тоже - скучно, обманно и хлопотно. Все грозятся. Все охраняют хороших женщин... Вот пошел мир!

Мы сидели и пили у него кофе. Порядочная все же Железновский скотина, если выгораживает Мещерского, Ковалева. "Свои!" Выгораживает. Сам копается в тайнике.

– На, держи, - говорит он.
– Вот как все было с Павликовым и Смирновым!

Ковалев! Видите, они умели не помнить о жертвах, о крови, потому не жалели ни близких, ни родных. В них было всегда полное сознание своей правоты! Но есть ли на земле убийства, которые можно оправдать? Есть ли молитвы-идеи для оправдания? Идея оправдания убийств есть всегда ложь. Тот, кто говорит, что пусть не растет трава на могилах врагов, - злой человек, если даже все хором повторяют: пусть не растет трава! Кто были судьи, оправдавшие это "пусть"? Нет достойных судей на земле. Все они такие же смертные, как большинство из нас. Но когда лезут в судьи Ковалевы, когда они находят идею оправдания своих злодеяний, мир корчится в судорогах.

Я внимательно читал дома документы, переданные Железновским. Все было знакомо, знаемо о Смирнове. А Павликова жизнь, старшего лейтенанта Павликова?.. Что же еще можно к ней прилепить? Кусок мрамора? Кусочек золота? Нет ни мрамора, ни золота. Убит... Идут его письма, идет-кричит любовь. Молодые сердца ненасытны. У них вера, что все - справедливо, все так, как надо! У них любовь к вождю больше, чем к самим себе. Вождь сказал, вождь изрек! И на границу пошел Павликов потому, что вождь говорил о бдительности. Вождь постоянно напоминал народу о неустанной бдительности... А какая вера воспитывалась в детях! Вождь - свят. Вождь вне плохого слова...

Я сравнивал новые документы, которые передал мне Железновский, с документами о Шугове. Многое у Шугова, очень в ту пору искреннего человека, было несравнимо с Павликовым. У Павликова была совсем другая жизнь. Ни пятнышка на солнце! И потому страшно, после писем к жене, полных страдания и любви, читать барабанные слова обвинения... И приговор - в пять строчек. За отсутствием бдительности приговорен к расстрелу. Обжалованию не подлежит.

Я уже читал документ этот, последний росчерк на жизни человека. Новое по документам шло: расстрел произведен в шести километрах от моего городка бывшего. Но я-то знал, что это не так. Мы же с Железновским видели эти бугорочки прямо в стенах бывшего штаба отряда.

Обжалованию не подлежит... Железновский отдал мне тогда ножичек, маленькую пилочку, серебряный портсигар с надписью: "Меж нами говоря, люблю я гармошку". Все это осталось от Смирнова. От Семяко тоже кое-что осталось. Портупея. Книжка "В. И. Ленин. Избранные речи для молодежи". И четыре еще письма...

Была ли им свойственна эта нетерпимость? Нет. Жили они мирно. Начальник заставы, его жена, замполит Семяко. Спокойно тянули свою лямку. Не было от Семяко донесений о противоидейном брожении... Может, Железновский их припрятал, чтобы угодить мне и показать цельный образ погибших? Может...

Я позвонил дня через три Железновскому. Эти все дни я прятался, я боялся. И эти дни я думал: зачем Железновский отдал мне все это? Испытать, знаю ли я обо всем этом? Нашел ли бы без него? Была ли у него утечка?
– Он решает это и теперь. И думает еще: пусть поморочит голову, как это оказалось у меня, у Железновского? Почему он, Железновский, таскает это все за собой? Что он вез тогда в чемодане все это? Или, как сказал: Берия заметал следы, уничтожал все? А ему жалко стало прошлого и он на память оставил и портупею, и серебряный портсигар? "Меж нами говоря, люблю я гармошку!" А что же мы любим с тобой, Игорь Железновский?