Чтение онлайн

Неужели все это ему приснилось? Воспоминание о пожаре было таким же четким и ярким, как все, что он помнил вообще. С ума сойти! Господи, какая же ужасная штука – человеческий разум! Он соткал этот пожар из темноты, страха и собственного желания. Он все это время сидел на крыше рубки, с закрытыми глазами и фиксировал каждое мгновение пожара, изобретая на ходу трудности, преодолевая их, вставляя куски диалога...

«Как сына родного!»

Деннисон поежился и обнял себя за плечи. Неужели весь этот кошмар был сном?

Да. У них нет никакой помпы. Господи ты Боже мой! Это надо же, помпа! Никаких помп, никаких шлангов, бензин вообще невозможно никуда перекачать из бака. Наверное, он начал грезить, когда присел на крышу, сразу после неудачи с винтом.

Это-то уж точно не сон.

Деннисон сел на крышу рубки, закрыл глаза и сочинил историю о воображаемом пожаре, точно так же, как раньше он сочинил сказку о Южных морях. Но между этими двумя историями есть значительная разница. Он точно знал, что история с Йа-Хики – неправда. А в этот пожар он поверил.

Да это же настоящая галлюцинация, а?

На мгновение Деннисон почувствовал прилив гордости за себя. Он только что пережил самую настоящую галлюцинацию, что свидетельствовало о том, как много он испытал за последнее время. Но гордость за данное достижение увяла и уступила место чувству острой тревоги. Там, за бортом, притаился человек, который только и ждет момента, чтобы прикончить его. Забывать об этом нельзя.

«Моя жизнь зависит от того, что я сейчас сделаю. Моя жизнь зависит от того, сумею ли я разгадать план капитана и сорвать его. Это главное. Все остальное – ожоги от солнца, жар, озноб, жажда – все это может подождать. Мне нужно быть сильным и твердым, как тогда, с Эррерой.

Теперь я знаю, что галлюцинации бывают и со мной. Я буду начеку. С этой минуты – только правда. Ложь слишком опасна для меня сейчас. Я должен мыслить ясно, угадать план Джеймса и что-то предпринять. Я хитрее его. Так что понять его замысел – дело несложное.

Итак, что мы имеем? Капитан Джеймс наверняка придумал, как проникнуть на кеч. Я вывел это заключение из такой предпосылки: у капитана богатый опыт действий в критических ситуациях. Также следует заметить, что план этот логичен, невзирая на его теперешнее положение. Касательно физической стороны, план его несомненно хорош. Джеймс знает все о яхтах, воде и верно оценивает свои силы. Единственный недостаток плана состоит в том, какую роль он отводит лично мне. Поскольку, несомненно, какую-то роль он мне отводит.

Для этого он должен понять и определить мой характер. По мнению Джеймса, я – всего лишь жалкий бездельник, бродяга, сопляк, человек дружелюбный, но хитрый, приспособленец и трус. Джеймс решит, что я был таким и таким останусь навсегда. На этом и построен его план.

Но, к счастью для меня, Джеймс – человек глупый. Он не разбирается в людях. Для него внешность означает все. Он видел меня-на-Сент-Томасе, но разве он знал меня-в-Корее? Джеймс понятия не имеет, что я прошел Корею и остался жив, что я вынес постоянный холод, голод, издевательства и все опасности, какие только могут обрушиться на человека. Я врал и оставался в здравом рассудке, когда остальные мерли, как мухи, или трогались умом. Он ничего не знает о той ночи на контрольно-пропускном пункте, когда красные открыли по нам огонь. Он не подозревает, что тогда я совершенно хладнокровно выполз из домика, с винтовкой наготове, прицелился на вспышки выстрелов и...

Но я должен быть честен с самим собой. Не было никаких вспышек. У этих красных сволочей, наверное, на стволах имелись насадки-гасители вспышек. Некуда было целиться, на темном склоне горы – ни единого огонька. Только пули били по окну, рикошетили от цистерны из-под солярки, и зарывались в землю. Куда стрелять в ответ, не в гору же? Поэтому я и не стрелял.

Но все остальное правда. Я-в-Корее такой же настоящий, как я-на-Сент-Томасе. Все это в прошлом, и сейчас новый-я сижу на корме яхты.

Да, Джеймс не знает о самом важном событии в моей жизни. Он что, действительно считает, что я не смогу его победить? Думает, что я испугаюсь его? И все потому, что он не знает о Шанхае...

5.

... и о том, как я встретил любовь, внезапную смерть и вечную жизнь, которые смешались в одно и втиснулись в несколько коротких дней и ночей. Корея закалила меня в горне тяжких испытаний, а Шанхай навсегда определил мой характер. Этот город поставил на моем лбу клеймо: «Использовать только в Шанхае». Некоторые места накладывают на людей неизгладимый отпечаток. Вот почему есть американцы, которые живут в Париже, и англичане, которые всю жизнь проводят в африканских колониях, и датчане, которых никак невозможно выдворить из Индонезии. Может, кое-кто из таких переселенцев и наживается на чужбине, эксплуатируя туземцев. Но таких деятелей можно пересчитать по пальцам. Некоторые предпочитают жить в прекраснейших на свете краях. А другие живут в такой глуши, из которой сбежала бы и собака. Их просто тянет к таким экзотическим местам некая непостижимая и неодолимая сила. И эти края становятся для них родным домом, с которым не сравнится ничто на свете.

Вот таким домом и стал для меня Шанхай. Это мой город. И он исчез, пропал, перестал существовать, когда красные взяли над нами верх. Теперь проще попасть в самые заповедные закоулки Аравии, чем в Шанхай. Мой город потерян навсегда, и у меня не осталось даже какого-нибудь сувенира, вещицы, на которую можно было бы взглянуть – и вспомнить. Все, что мне осталось – несколько воспоминаний, но и они со временем тускнеют и понемногу тают. Наверное, вскоре они совсем угаснут, и я не смогу отличить дорогу на Нанкин от Мотт-стрит. Международный городок в моем представлении станет неотличимым от Рокфеллер-центра, Бунд будет как две капли воды похож на Пятьдесят Седьмую улицу, и даже образ Джейни растворится среди лиц сотен других девушек. Возможно, от этого я стану только счастливее, кто знает? Потому что эти воспоминания причиняют слишком много боли.

В тысяча девятьсот сорок седьмом отступающие армии Чан-Кай-Ши все еще удерживали большую часть Китая. Китай был нашим союзником. И вот армия Соединенных Штатов решила дать японцам передышку и отослала некоторые части в Шанхай, в отпуск. Первые отпускники попали в Шанхай в августе, и я был среди них – вместе с остальными ребятами из шестой и седьмой дивизий Корейской оккупационной армии.

Наш корабль поднялся по реке Вангпо и стал на якорь, и мы увидели на пристани толпу торговцев-разносчиков с лотками, заваленными всякой всячиной, продавцов с птицами в клетках, резными фигурками, местным рукоделием. Между ними сновали рикши и велосипедисты. Издали весь город был виден, как на ладони, необычайный и прекрасный, озаренный ослепительным летним солнцем. Мы прекрасно понимали, что проиграем эту войну. Мы попали в Шанхай после года, проведенного в деревушках с тростниковыми крышами, вроде Мунсана или Таэгу, среди грубых, неприхотливых корейцев, которые дрались, как черти, за свои горы и рисовые поля, и держали воображаемую границу, которую принято называть тридцать восьмой параллелью. Мы знали, что нас ждет, и мечтали вырваться и гульнуть на свободе.

Шанхай ждал нас с распростертыми объятиями, готовый за деньги предложить все, что только есть под солнцем. Люди здесь умели видеть очевидное, даже когда на Западе предпочитали закрыть на это глаза. В Шанхае понимали, что коммунисты выкинули с севера армию Чан-Кай-Ши. Знали, что Куоминтанг выметен подчистую и так же мертв, как династия Минь. Шанхай – единственный город в Китае, ориентированный на Запад – тоже не останется прежним. Тысячи людей хотели уехать – а для этого нужны были деньги. Миллионам нужны были деньги хотя бы для того, чтобы купить себе еды. И всем им нужны были настоящие деньги, а не эти конфетные обертки, напечатанные в Куоминтанге, которые не стоили ровным счетом ничего. Им нужны были настоящие деньги – наши добрые американские доллары, а каким образом эти доллары им достанутся, не имело никакого значения.

Когда я сходил с корабля в Шанхае, со мной творилось что-то непонятное. Я жаждал испытать все на свете удовольствия, насладиться жизнью про запас, учитывая то, что ожидало нас впереди. Эту неделю я хотел прожить полной жизнью, поскольку мне могла никогда больше не представиться такая возможность.

Я попробовал – и у меня ничего не вышло. Невозможно постоянно вкушать самый пик наслаждения. Ни в чем – ни с женщинами, ни в пьянке, ни даже на наркотиках. И не верьте сводникам и зазывалам, которые утверждают обратное – они нагло врут. Острота новых ощущений очень быстро притупляется, все становится таким обыкновенным и скучным. Шлюшка, на которую ты взобрался, кажется давно надоевшей старой женой. Пойло, которое плещется в стакане, заводит не больше, чем простая вода. А шприц с наркотой становится таким же привычным и заурядным, как костыль у хромого. И ты сколько угодно можешь уговаривать себя, что все эти штуки – прекрасные загадочные диковинки, но себя не обманешь. В конце концов останется только раздражение и досада на себя же самого.