Чтение онлайн

Уника сидит у стены, подставив лицо солнечным лучам. На лице бродит затаённая улыбка. Опять небось сын завозился в животе, вот Уника и прислушивается, что он там вытворяет. Таши вздохнул. Что за недоля такая? Унике скоро рожать, а они так и бродят по миру неприкаянно. Скорей бы уж словить поганца, скрутить ему башку, а уж там заживём. Диатритов назад погоним, в их пустыни, дом поставим в посёлке. Отдельной семьёй жить станем. Все живут на пять семей, а мы – сами по себе, шестой. И пусть кто-нибудь попробует косо посмотреть!..

Йога и Ромар тихонько беседовали. Таши сперва не прислушивался, потом разобрал отдельные слова и насторожился.

– …Сама не знаю, как он меня обошёл, – жалилась Йога. – Ведь человек с виду, как есть человек! И говорит по-нашему, и одежду носит, и оружие у него человеческое. Потом оказалось, что притворялся, – всё у них иное. Я и тогда чуяла, что не нашим духом от него пахнет, а как он появится, то обо всём забывала, дурная становилась, ровно девчонка. Околдовал он меня, что ли? Может, и околдовал… Я ведь дверь в избе повесила такую тяжеленную; запиралась от него, так он всё равно проходил – сама я отпирала или он через застреху проскальзывал?.. Не знаю.

«Это никак она о своём муже рассказывает! – догадался Таши. – Тьфу, погань! Ромар-то зачем слушает?.. Головой кивает, соболезнует. Плюнуть бы дуре в морщинистую рожу, чтобы знала наперёд!»

– …Он меня ни о чём не выспрашивал, сама, дурёха, ему всё обсказала, клятвы похерила… За то и мука мне, окаянной! Я уже на девятом месяце была, когда он насмеялся надо мной: показался в своём обличье. Тоже – человек с виду, только рот широкий, как у жабы, и волосы на голове торчком стоят, а по шее и спине гребнем спускаются. Явился вот так-то, а сам смеётся – он смешливый был. Спасибо, говорит, за науку, всему ты меня обучила. Теперь мне к дому пора. А тебе – счастливо гнить! Ну я ему и показала, что не всю мою науку он превзошёл. Шуганула его так, что он катком до самой реки катился. А что проку? С тех пор так и живу: все входы-выходы заговорила, от людей, от мира затворилась. А как дитё родилось, так меня всю опять перевернуло. Ты вот меня осуждаешь, а сам бы смог родное дитя в колыбели придушить? Смог бы, а?..

– Я тебя, Нешанка, не осуждаю, – тихо проговорил Ромар. – Я думаю, как нам дальше быть?

Таши с силой выдохнул воздух, успокаиваясь.

Сиди и помалкивай! Ромар лучше знает, что делать. Влез бы сейчас в чужой разговор и всё испортил. А Ромар вот головой покивал и о неведомых чужинцах всё, что можно, выведал. Кто знает, может чародей среди этих чужаков затесался? Трясёт гривой на шее, поминает Йогину науку. И ещё попомнить надо, что он глаза отводить мастак, настоящим человеком прикидываться.

Таши переменил позу и приготовился слушать дальше.

Однако беседе было не суждено длиться. Из смородинных зарослей вышел сын старой Йоги.

Мангас шёл своей всегдашней танцующей походкой, чуть ли не извиваясь по-змеиному, руки у него были пусты, и за спиной ничего не было, как бы не через чащу он шёл, где безоружный мигом потеряет свою никчёмную жизнь, а просто вышел прогуляться в местах знакомых и вполне безопасных. Так, впрочем, и было. Мангас гулял, бездельно шлялся по чащобам, где никто не мог противостоять ему. Хотя ублюдок и не искал подвигов, достойных его могучести. Он развлекался. Большая болотная лягуха, очумелая от страха и боли, скакала перед ним, напрасно ища спасения. Время от времени она пыталась замереть, стать невидимой, скрыться среди травы, получить хотя бы секундную передышку, но с ногтя преследователя с сухим треском слетала голубая искра, вонзалась в истерзанное лягушачье тельце, и квакушка против воли совершала новый громадный прыжок.

Таши подавил презрительную гримасу, с трудом сохранив на лице безразличное выражение. И это тот, кого он подозревал в умалишениях против всего мира! Прав Ромар – не может мангас быть неведомым чародеем. Это опасная, злобная и глупая пустышка, горе и вечная вина рехнувшейся от одиночества Йоги.

Скорее по привычке и для очистки совести Таши нащупал висящую за спиной шапку и надвинул её на лоб. Меховой колпак сдавил голову пылающим обручем. Пушистый хвостик заточенной спичкой вонзился в переносицу. В глазах мигнуло и за это мгновение мир успел перемениться. Всё, что прежде было главным, прочным и незыблемым, даже земля под ногами, истаяло, как тает в предутренний час лунный свет. Призрачные деревья окружали его, призрачные кусты и трава, призрачный мир. Зато небо надвинулось к самой земле, набрякло густой венозной кровью, опасно отяжелело, прогнулось, вытянувшись гигантским сосцом, набухшим словно вымя объягнившейся овцы. Это чудовищное питалище касалось темени бредущего мангаса. Оно судорожно сокращалось, проталкивая вниз переполнявшую его густоту, и после каждой перестальтической судороги с ногтя мангаса слетала голубая искорка, терзающая ничтожную лягушачью плоть. А по вздувшимся небесам волной проходила новая судорога, и казалось, сейчас небо не выдержит, прорвётся на бледную землю, изничтожив разом всё, до чего сможет достать, сожжёт, испарит, и отныне в этих местах от горизонта до горизонта раскинется глубокая яма, полная горькой безжизненной воды, и далёкий берег станет будто снегом покрываться соляной коркой, а кругом на сотни дней пути не останется никого живого, один Кюлькас уляжется на дно мёртвого моря и когда-нибудь, может быть, уснёт, дозволив немногим выжившим в далёких краях копошиться на разорённой земле.

Так вот на что тратилась сила, способная двигать горы! Вот ради чего гибли люди и корчилось мироздание! Чтобы скучающий идиот мог безнаказанно мучить лягушек! А они-то искали злодея, мечтающего сокрушить мир!..

Уника увидела, как исказилось лицо Таши, как он приподнялся и прохрипел приближающемуся мангасу:

– Так это ты? Это ты творишь, ублюдок?!

Уника поняла всё сразу. Но ещё прежде осознала происходящее старая Йога. Одним прыжком она сорвалась с крылечка дома и очутилась перед сыном.

– Ты что же, дурень, вытворяешь?! – заголосила она, вцепившись костлявыми пальцами в волосы парня. – Да я тебя своими руками изничтожу! Прекрати немедля!

– Надоела ты мне, – процедил мангас и, не глядя, ткнул мать в лоб сжатым кулачком. Йога отлетела на несколько шагов и осталась лежать, хрипя залитым кровью ртом.

К этому времени лук уже был в руках Таши. Струнным звуком запела тетива, но часто оперённая стрела, чей полёт и взглядом-то не вдруг схватишь, вспыхнула в воздухе и исчезла, не достигнув цели.

Мангас улыбнулся. Улыбка у него была радостная и удивительно дружелюбная. Плохой человек не может улыбаться так. Но слова, произнесённые вслед за улыбкой, опровергли первое впечатление:

– А ты мне с первой минуты не по нраву пришёлся. Сейчас я буду тебя убивать, медленно и очень больно. Я умею очень больно убивать…

Таши не прислушивался, чем хвалится и грозится мангас, а молил лишь об одном, чтобы тот говорил подольше, покуда Таши успеет вытянуть из мешка неумно прибранный зелёный нож и кривой Баюнов лук, на которые оставалась у Таши последняя надежда.

– Сначала я вот ей брюхо вспорю, – мангас кивнул на Унику, – любопытственно посмотреть, что у ней там. Потом…

Таши вскинул корявый дарёный лук, наложил смолистую еловую стрелу, одну из двух, оставшихся у него.

– Ты стреляй, – милостиво разрешил мангас. – До меня всё равно не доста…

Воздух перед летящей стрелой вспыхнул ослепительным пламенем, но как раз в этот миг плохонькая, дурно выстроганная стрела кувыркнулась в полёте, как иной раз случается у малых детей, и ушла от огненного удара. Стрелка была скверно сделана и не умела как следует летать, но видела цель – чуждое, злое волшебство – и рвалась к ней, не заботясь о красоте и стремительности, болтаясь в воздухе, как небрежно кинутая палка. И она долетела и вонзилась в водянистый голубой глаз.

Рёв оглушил Таши. Мангас двумя руками вырвал из раны заостренный сучок и вместе с облаком кипящего огня швырнул его в Таши. Уклониться от этого удара было невозможно, и Таши сделал единственное, что мог, – выпустил последнюю из зачарованных Баюном стрел. Увидеть, как она летит, ему не удалось, потому что воздух вокруг полыхнул ярким рыжим светом, лишившим глаза способности видеть. Сшитая мастерами искони враждовавших племён чудесная шапка сумела прикрыть своего хозяина. Голубое облако распалось на два смерча, которые унеслись, сокрушая болотистый лес.