Чтение онлайн

Он заметил входящего в столовую офицера, тут же замолчал и принялся проворно раскладывать маленькие прямоугольнички черного липкого хлеба.

Вот оно, понял Лунин. Первая разгадка! Тут можно подцепить ниточку, в плотной ткани Смысла. А ведь и впрямь - "Возрождение"! Тут не только обучают "ха-сиреневых" островным диалектам, тут еще прививают мышление островитянина! Только, чтобы записать на листе бумаги, надо сначала соскоблить уже написанное. Tabula rasa. Совершенно необходимо вычистить из психики заключенных все лишнее. А что, к примеру, опустошает сознание лучше, чем чувство отвращения к плохой еде и неистовые мечты о "настоящей" пище? Всеслав едва заметно улыбнулся, глядя на содержимое тарелки. "С почином, прогрессор!" - иронически поздравил он себя и съел зелено-бурую массу до последней крошки.

Карантинный лагерь "Возрождение" изобилует орудиями унижений, пытки и смерти, погибнуть здесь легче легкого, но нелепо было бы представлять его примитивной фабрикой смерти. Привозить за тридевять морей тысячи пленных для умерщвления?! Нет, нет! Задачей "Возрождения" не могло быть физическое уничтожение ни потенциальных рабов, ни возможных граждан. Но вот поставить целью превращение разношерстной массы заключенных в нечто целостное и монолитное... Пожалуй, догадка правильна. Именно так и должен действовать карантин.

Всё начиналось уже в трюмах барж-субмарин. Вообще говоря, перевозка как будущих рабов, так и потенциальных граждан была бы более рентабельной, если бы использовали обычные надводные корабли. Но жуткая обстановка трюмов была идеально приспособлена для того, чтобы сломить будущих заключенных. Пленники выходили из чрева баржи физически истощенными от издевательств, голода, жажды, нехватки кислорода, бессонницы, психологически опустошенными чувством безысходности. Затем по психике заключенных наносился еще один удар: оказывалось, что среди узников лагеря нет равенства.

"Дзэ-зеленые" проводили вне помещений (крыша навеса не в счет) круглые сутки, день за днем. Условия жизни, пища и одежда ставили узников на грань выживания. Живя впроголодь, они были обязаны выполнять изнурительные трудовые задания. "Возрождение" было должно подготовить "зеленых" к новому отношению к труду. Им предстояло в дальнейшем стать рабами, труд которых будет для них принудительным и бесцельным, надоедливым и однообразным, не вознаграждаемым. Каждая секунда их лагерного бытия была отслежена и регламентирована. "Возрождение" разрушало личность будущих рабов и обращало их в покорную, легко манипулируемую массу, неспособную ни на индивидуальное, ни на групповое сопротивление. Вдобавок, "Возрождение", используя "зеленых" как устрашающий пример, еще и терроризировало "ха-сиреневых". Именно поэтому "дзэ-зеленых" подвергали издевательствам на глазах "ха-сиреневых", часами заставляли маршировать или стоять на коленях. Стража заставляла "дзэ-зелёных" грязно ругать друг друга и плевать в лицо. За отказ подчиниться наказывали смертью на месте. Издевательства, не теряя своей унижающей силы, становились все менее и менее жестокими пропорционально тому, как "зеленые" теряли волю и безропотно подчинялись любому приказу стражи, даже самому нелепому.

И это действовало! Почти все "сиреневые" испытывали отвращение к "зеленым" и ужас перед перспективой превратиться во что-то подобное, опуститься до нечеловеческого состояния. Им делалось легче, если удавалось убедить, себя, что они - элита, ни в коем случае не имеющая права столь низко пасть. Перспектива стать гражданином Островной империи для них оказывалась в немалой степени зависящей от того, в какой степени они приобретут и сохранят бесчувственность. Мало того - "сиреневые " не только презирали "зеленых", но и скрыто ненавидели, поскольку боялись стать такими же. Но остатки "материковой" морали продолжали сопротивляться, оттого-то "сиреневые" искали и находили "аргументированные" причины для того, чтобы отстраниться от "зеленых".

На третий день пребывания в "Возрождении" Всеслав обратил внимание на еще одну ненормальность. Заключенных внезапно поражали необъяснимые приступы безудержной болтливости. Лунин заметил также, что неизменными темами разговоров старожилов - "сиреневых" были одни и те же: чем кормили в столовой, что едят и пьют "океанские змеи", что можно приготовить из различных продуктов и прочее. (Для "зеленых" же механизм промывания мозгов был проще: вместо кажущегося голода - реальный). "Сиреневые" обсуждали рецепты кухни своих стран, обещали устроить роскошный обед, когда по получении гражданства один пригласит другого в гости. Кроме того, общее настроение после быстро вспыхивавших и так же резко обрывавшихся разговоров ухудшалось: ничего хорошего пока не произошло. "Сиреневые" оказывались в более подавленном состоянии, чем они были до этого. И вот "сиреневым" уже ничего не нужно кроме как наполнить желудок и урвать хотя бы десяток минут для дремоты. Всё свелось к одной мысли: пережить сегодняшний день. Когда вечерами голодных, измученных и усталых "сиреневых", пригоняли с работ в барак, они, словно заведенные, бормотали: "Ну вот, еще день пережили". Как-то Всеслав, вступив в подобную беседу, иронически привел три "закона Мэрфи":

– Когда дела идут хорошо, они пойдут плохо. Когда дела идут плохо, они пойдут ещё хуже. Если все хорошо и если ситуация улучшается, значит что-то не так и вы чего-то не заметили.

В него уперлись бессмысленные взгляды и его не поняли.

В "Возрождении" быстро исчезали закрепленные в этикете выражения вежливости и доброты, которые в прежней, "материковой" жизни смягчали конфликты. Редко звучало "спасибо", зато постоянно слышалось: "идиот", "пошел в зад", "заткнись, скотина!" Даже при ответе на самый нейтральный вопрос ответы всегда облекали в наиболее грубую форму. "Сиреневые", происходившие, как правило, из интеллигентной среды, здесь не упускали случая выплеснуть плохое настроение.

Успехи в зачистке сознания будущих подданных Империи поражали. Всеслав заметил, что у "сиреневых", которых называли "выпускниками" и которые надеялись в ближайшие недели покинуть карантин, появилось нечто вроде частичной потери памяти. Для заключенных барака №2 с месячным стажем было реальным исключительно то, что творится внутри "Возрождения". Прежняя жизнь ими воспринималась как биография какого-то знакомого и вместе с тем совершенно постороннего человека. Вселенная за границами колючей проволоки становилась для "выпускников" мнимой, о ней знали, но ее не воспринимали. Все воспоминания о семье, близких, жизни на материке уходили. Узники забывали то, что не изглаживается из памяти - имена родителей, название родного города. Поначалу это вызывало у "сиреневых" беспокойство, боязнь полной амнезии и потери рассудка. Ужас усиливался, если оказывалось, что узники неспособны рассуждать объективно. Поэтому многие поначалу старались вспомнить школьные и институтские курсы. Любопытно, что лучше всего в подобных случаях вспоминалось нечто бесполезное, давно зазубренное: имена средневековых монархов, даты их правления и тому подобное. Подобные упражнения в итоге опять же способствовали впадению в детское состояние психики.

Если недоедание делало людей апатичными, то недосыпание приводило их в возбуждение. Заключенного же следовало лишить малейших признаков агрессивности. Но как? Идеальнейший способ - обратить ее на себе подобных, а затем жестоко наказать за её проявление. Ежедневно в 2 часа 50 минут [129] дребезжал на удивление громкий звонок. Заключенные, разбуженные дребезгом звонка, срывались с мест после короткого, тяжелого, лишенного сновидений отдыха. Они выпрыгивали из постелей, и спавшие на верхних полках, суетясь, начинали уборку. Им мешали соседи снизу, требуя не топтаться по их полкам, хотя избежать этого было невозможно. Они раздраженно подгоняли верхних, торопясь сделать то же самое. Соседи сбоку ругались не меньше, потому что при заправке одной из постелей часто сминалась соседняя. Таким образом, отчуждение от ближнего, такого же заключенного, формировалась очень успешно с самого утра. Всеслав оценил эффективность простого приема: "Каждый за себя".

– Все должно быть вылизано до блеска.
– скрипучим голосом занудливо вещал костлявый и белобрысый береговик-десятник, поигрывая резиновым хлыстом, -Одеяла и подушки - выравнивать, чтобы поверхность постели была совершенно гладкой. Черные полосы были должны сливаться в одну линию на всех одеялах. Скамьи расставлять вот по этой доске пола так, чтобы они стояли строго по прямой линии. Когда захочу, буду проверять расстановку с помощью артиллерийского прицела. Шкуры со всех спущу, если вдруг замечу отклонение хотя бы на волосок! Видите носовой платок? Белый? Так вот, провожу им по стене, смотрю и... Так, ну ладно, все в порядке... Но если увижу хотя бы пылинку - смотрите пункт о спускании шкур.

Слова десятника не были пустым бахвальством. В лагере наказывали не только того, кем были недовольны. Экзекуции могли подвергнуть и весь отряд заключенных, где числился нарушитель. Иной раз наказывали даже заключенных целого барака. Был случай, когда и весь лагерь расплатился за проступок одного узника. Поэтому и "зеленые", и "сиреневые" пристально наблюдали друг за другом и, что называется, "в зародыше" подавляли всякие попытки нарушить режим. В лагере каждый второй становился даже не доносчиком, а, скорее, кем-то вроде ябедничающего малыша, хотя доносительство никак не вознаграждалось стражниками, не давало никаких привилегий и не спасало проштрафившегося от перевода в "зеленые".