Чтение онлайн

Он подошел к стене, провел рукой. Сверкающая зернистая поверхность.

— Такого холла и в министерствах не видел. Из чего это?

— Министерство без штанов останется, если такой холл закажет. Соломка, обычная ржаная соломка.

В углу стояло ведро с водой, где мокли пучки аккуратно нарезанной соломы. Рядом длинный стол с утюгами, на втором столе остро заточенные треугольные ножи, изрезанные доски.

Андрей пояснил:

— Ржаную солому для нас заготовляют в подшефном колхозе, там у них целые стога. Наши же и заготавливают. Только срезать ее нужно вручную, серпами, как в крепостную пору, из-под комбайна не годится — расщеплена, деформирована. Тут сутки ее вымачиваем, потом нарезаем разной длины — видишь, шаблоны: короткий, средний и длинный. Из коротких — кирпичики, из длинных — швы между ними, средние идут на промежутки.

Каждую соломку разрезаешь вдоль, разворачиваешь, разглаживаешь утюгом и наклеиваешь на картон одна к одной клеем ПВА. Швы между кирпичиками темнее — утюг держишь дольше, чтобы соломка чуть подгорела.

— А вот эта… картина? Она тоже из соломки?

— Нет ни одной капли краски. Все из соломки — светлой и подгоревшей.

Матвей пригляделся.

— Да ведь ты Левша! И сколько вам платят за эту… работу?

Андрей скрутил и поднес ему под нос добрую фигу.

— Сполна! Как разнорабочим, хорошо, что на разгрузку картошки не гоняют. За вычетами на лечение, только на курево да на какую-нибудь консерву хватает.

— И вы терпите? Почему не жалуетесь, не требуете… — он осекся, увидев улыбки на лицах новых друзей.

— Ты что, забыл, где находишься? Пошли лучше квакнем.

Пошли, квакнули. Матвей продолжал бушевать:

— Это же обдираловка! Новое рабство. Чтобы я согласился на три месяца гнуть горб на их контору…

Андрей помрачнел:

— Да ты, кажется, из балабонщиков?

Матвей спохватился и пожал ему руку:

— Прости, друг. Брякнул не подумавши. Конечно, попрошусь в твою шарашку. Но я так этого не оставлю! Потом…

— Потома не будет, — жестко перебил его Андрей. — Сам знаешь, какие у нас заботы потом: забегаловки, подворотни, подпол. Вырваться бы отсюда.

— И сколько времени вы корпите?

— Начал еще мой предшественник, один заслуженный. Он и картину сделал, а я заканчиваю. Заведующая хвалилась, что все нарко выложит соломкой, художников хватит.

— У меня много друзей художников, — Матвей опустил голову. — Есть такие… конечно, хватит, бульдозерами их гребут. А где заведующая, что-то ее не вижу.

— Гриппует. Скоро выйдет. Увидишь — бой-баба. Всех тут в кулаке держит… Ну да с нами, алкашами, иначе нельзя.

Прикончили все, что оставалось, замели следы, окурки попрятали. Потом по одному с озабоченным видом прошли мимо поста медсестры, Матвей даже держал под мышкой какую-то потрепанную книжку, и снова сошлись в палате. Легли, беседовали. В эту ночь Матвей заснул, впервые не мучимый тревогами.

А поутру его вызвали к заведующей, — значит, оклемалась.

Симпатичная женщина средних лет, дородная, в лисьей шапке и в очках с тонкой золотой оправой сидела за столом, разбирая бумаги.

— Матвей Иванович Капуста, — она приветливо улыбнулась полными накрашенными губами и спросила профессионально приподнятым тоном: — Ну как самочувствие, как жизнь?

— Разве это жизнь? — он тут же попытался перехватить инициативу.

— А что так? — тон еще довольно бодрый, но брови поползли вверх.

— Как говорил герой Чехова, не жизнь, а одно поползновение, Валентина Михайловна! — он сложил руки. — Спасибо вам и нашей славной медицине. Чувствую себя как пожилой бог и готов выполнить любое специальное задание. А как общее состояние вашего организма? Такая женщина и… заболела.

Она немного зарделась. Не каждый день приходилось слышать ей тут живую речь, а не бессвязные спотыкающиеся реплики.

— Да так… немного простыла. Приходится долго ждать автобуса, живу на другом конце города.

Чуть приоткрыла дверку, и он тут же всунул туда ногу:

— А почему? Разве от дур… от психбольницы не ходит служебный автобус, не развозит сотрудников?

— Давно уж поломался. Вот и приходится с пересадками… целый час добираешься! Иногда на такси мчишься — дома-то внучка.

— У вас — и внучка! Да ведь вы совсем молодая женщина! С какого вы года? Простите, такой вопрос женщине не задают, то я бы никогда не подумал…

И она сказала! Не давая ей передышки, Матвей так и сыпал вопросами, вспомнив свою молодость интервьюера. Наконец она спохватилась:

— Ну-ка, измерим давление. Вы к нам поступили в таком состоянии… ужас!

Она уже ознакомилась с историей его болезни.

История болезни… Что слава — дым! Будь ты хоть семи пядей со лбу, совершай самые удивительные дела, никто и не подумает именно сейчас, сию минуту записать их. Но достаточно человеку заболеть — и заводится целая история, фиксируются самые незначительные смехотворные подробности: как спал, какая температура утром, вечером, был стул или не было стула.

Он протянул левую руку, положил, но совершил ошибку («эх, расслабился!)» — не прижал сразу ладонь к столу, и она зорким профессиональным оком мгновенно отметила:

— Тремор еще не прошел…

— Это от нехватки солей, — спокойно пояснил он. — Я тут провел суточную голодовку, позже проведу еще трехсуточную.

— Зачем? — при слове «голодовка» она сразу же подобралась, глаза холодно блеснули.

— Чтобы вам же помочь, быстрее очистить организм.

— Это лишнее, — в ее голосе впервые прозвучал знакомый металл. — Вам нужно усиленно питаться, укрепить нервы. Так… давление олимпийское.

— Я же говорил, — он снова попытался перехватить ускользнувшую инициативу. — У меня всегда сто двадцать на восемьдесят.

— Но сюда вы поступили с высоким давлением. Расскажите, сколько выпили, сколько дней это продолжалось, как давно употребляете… — теперь сыпала вопросами она.

Матвей отвечал, следя только за тем, чтобы паузы не затягивались, ответы звучали просто и естественно. Да, выпивать приходится, такая уж работа. Бывает, тянет и опохмелиться. Но в трезвом виде никакой тяги не испытывает. А тут приехал друг, сто лет не виделись. Ну, на радостях и набрались. Утром поправились, потом добавили по ходу дела. Разговоры. Показал ему город…

— … и забегаловки, — чуть улыбнулась она.

— Мы мужчины! — он выпрямился. — Друг в отпуске, у меня оказалось свободное время. Вот и затянулось…

— На сколько же?

— Наверное, на недельку, — сбрехал Матвей. Штопор продолжался не меньше трех недель, но попробуй вякнуть, сразу третьи стадию запишут. Тут без права на ошибку!

— Вот видите, — она поверила или только сделала вид, что поверила. — Всю неделю беспросыпно… Это вам серьезный звонок.

Заведующая Матвею явно нравилась. «В молодости за ней, наверное, мужики цугом бегали. Да и сейчас… выглядит». Она вела опрос спокойно, без дешевых сентенций, поучений, крикливых укоров. Как бы говорила: вы для нас только больной. Не всеми презираемый гонимый алкаш, не пария, не изгой, которого нужно сечь розгами, а еще лучше шомполами, рвать ноздри, клеймить, повесить пудовую петровскую медаль «Пьяница» на грудь, выставить на площади, чтобы проходящие плевали, запереть куда-нибудь с крысами или вообще утопить. Матвей вспомнил одну заведующую нарко, которая, бывало, кричала, доведенная бесплодностью своих усилий до отчаяния (искренне верила, что может искоренить пьянство, точнее, вначале верила): «Была бы моя воля, всех перестреляла бы! На Северный полюс к белым медведям отвезла! В поганой проруби утопила!»