Чтение онлайн

Дом располагался на противоположной стороне участка. Он напоминал деревянные хоромы, которые Глеб видел на Архангельщине и Псковщине, куда ездил как-то в турпоездку. Рубленая махина, пологая лестница в виде крытой галереи вела на второй этаж. Крыша покрыта дранкой. От строения веяло замшелой стариной.

Словно в дополнение к ней на участке косил траву высокий старик с косматыми волосами и бородой, одетый в белую холщовую рубашку и порты.

Когда прибывшие подошли к нему, косарь вытер рукавом пот со лба и произнес:

– Точность - вежливость королей.

"Батюшки, - остолбенел Ярцев, - так это же Решилин!"

Вблизи ему можно было дать чуть больше пятидесяти. Это издали художник выглядел стариком.

Решилин поздоровался со всеми за руку, а когда очередь дошла до Глеба, спросил:

– Вы и есть тот самый школьный приятель Вики?
– Глеб кивнул.
– Что ж, давайте знакомиться: Феодот Несторович.

Ярцев назвал себя, поражаясь, как точно соответствовало облику хозяина его имя, которое уводило в прошлые века, воскрешало предания и поверья.

Решилин был бос. Говорил он на "о".

– Вёдро нонче, - посмотрел на небо художник.
– Окунуться будет в самый раз.
– Он гостеприимным жестом показал в ту сторону, где был край участка, заросший ветлами.

Гурьбой пошли к дому. Ярцева Решилин буквально заворожил. Его размеренный голос, сухопарая жилистая фигура, угадывающаяся под просторной крестьянской одеждой.

Глеб вспомнил все, что читал и знал о художнике. Любая выставка сенсация, попасть невозможно. А на выставках споры, споры до хрипоты. Пару репродукций решилинских творений Ярцев видел в каком-то журнале - не то Куликовская битва, не то битва при Калке, в общем, сюжет исторический.

Подошли к дому. За ним был разбит цветник. А дальше, за частоколом ветл, была вода. Она рябилась солнечными зайчиками, манила, притягивала к себе.

На высоком противоположном берегу горбатился лес, а мимо него стремительно летела на подводных крыльях "Ракета".

– Батюшки!
– вдруг вскричала Ольга.
– Потравит цветы!

Глеб обернулся. В зарослях настурции он увидел... барашка. Заметив бегущую к нему женщину, барашек взбрыкнул и пустился наутек. Алик присоединился к погоне. Животное, ловко увертываясь от людей, кругами двигалось по цветочным грядкам, запуталось в гибких лозах климатиса, обвившего декоративную решетку. И вот так, в попоне из листьев и сиреневых звезд, угодило в руки крепкого мужчины, вышедшего из времянки, расположенной у цветника.

Барашек, жалобно блея, вырывался, но его держали намертво.

– Гляди-ка, - улыбнулся Леонид Анисимович, - шашлык сопротивляется!

Подошли запыхавшиеся Ольга и Алик.

– Вот чертяка, - вздохнула хозяйка.
– Слопал три куста настурции.

– Губа не дура, - откликнулся Леонид Анисимович.
– В Южной Америке это деликатес. Особенно почки и незрелые плоды.

– Ничего, - засмеялась Ольга, - сейчас сам деликатесом станет. Ты уж расстарайся, Алик, - обратилась она к поэту.

– Будьте спокойны, - заверил Еремеев.

– И сразу начинай, - продолжала хозяйка.
– А то пока забьете, пока освежуете...

– Не-не!
– в ужасе замахал руками Еремеев.
– Только не это! Чтоб я живое существо!..

– Ну и мужики пошли, - покачала головой Ольга.
– Хоть помоги Тимофею Карповичу, - кивнула она на здоровяка, который продолжал прижимать к себе обреченного на заклание агнца.

– Увольте, - взмолился поэт.
– Я даже смотреть не могу.

Хозяйка сделала жест здоровяку, и тот, держа барашка могучей рукой, пошел за времянку.

– Откуда сей агнец?
– спросил Алик.

– С Кубани, - ответила хозяйка.
– Вчера земляки привезли.

Поднялись на застекленную веранду. Исчезнувшая куда-то на минуту Ольга вернулась и протянула Леониду Анисимовичу деньги. Тот как-то очень профессионально развернул веером в руке купюры, затем полез в карман и, достав портмоне, протянул сдачу - рубль с копейками.

– Да что вы, - отмахнулась хозяйка.

– Нет, Оленька, - спокойно сказал Леонид Анисимович, - мне вашего не надо, вам - моего. Дружбе это не вредит, наоборот.

Она приняла деньги и стала разворачивать содержимое свертков, закладывала в холодильник, стоящий тут же, на террасе. Пара батонов сырокопченой колбасы, баночки с икрой, что-то еще, завернутое в вощеную бумагу.

Переодевались для купания в комнатах нижнего этажа. Глеб понял, что ему досталась спальня. В ней стоял простенький шкаф для белья, скромная деревянная кровать, покрытая дешевым байковым одеялом, и тумбочка с ночником.

На тумбочке лежала Библия в старинном кожаном переплете с золотым обрезом.

"Интересно, чья это келья?
– подумал Глеб.
– Может, кого-нибудь из родителей Решилина?"

Он взял в руки книгу, с благоговением перелистал. На Глеба всегда производили сильное впечатление старинные издания, а это было позапрошлого века, с красочными заставками.

Когда Ярцев уже в плавках спускался по ступенькам крыльца, за времянкой раздался предсмертный крик барашка. Сердце кольнула жалость.

"Что ж поделаешь, человек живет потому, что убивает животных", настроил себя Глеб на философский лад и направился к воде.

За ветлами были широкие мостики на сваях. Стояло несколько шезлонгов. В одном из них сидел Решилин в тех же полотняных брюках, но без рубашки. На его голой груди висел золотой крестик. Другое кресло занимал пожилой мужчина в черных "семейных" трусах и соломенной шляпе.

Остальные гости, выходит, еще переодевались.

– Лезьте в воду, она сегодня хороша, - посоветовал Глебу хозяин, почему-то посчитав излишним представить его мужчине.

– Спасибо, - ответил Глеб.
– Немного остыну.

Действительно, надевать кожаный пиджак не следовало - запарился. Он устроился в кресле. Между Решилиным и мужчиной возобновился прерванный разговор.

– Что мы творим!
– печально вздыхая, говорил гость.
– Неужто трудно понять, что пора остановить разрушение памятников старины! Это варварство. Ей-богу, сто раз прав митрополит Киевский и Галицкий Филарет, когда говорит, что те, кто сегодня спокойно взирает, как разрушаются памятники нашей культуры, но не позволяет восстановить их, поступают не лучше тех, кто разрушал их в тридцатые годы. А в чем-то даже хуже.