Чтение онлайн

– Поджаривают. – Фрол мелко перекрестился. – Ты мне как про Нальянова обсказал, с тех пор из ума не идет. Ужас какой. Где это видано так с человеком?

– Вчера, что ль, родился? – прищурился Рух. – Человек человеку волк. Знаешь, когда сказано? И я не знаю, но давненько, еще когда римляне в красивых халатах ходили, оргии устраивали, мудрости изрекали и заодно резали всех, до кого сумели достать. С той поры все стало только еще веселей. Фантазия разыгралась нешуточно, оттого убиваете друг друга с выдумкой и огоньком.

– Убиваете? – изумился Якунин. – А ты, значит, не убиваешь никого? Одуванчик божий, мать твою так!

– А ты видел? – тоном заправского стряпчего спросил Рух. – Не видел. А не пойман, не вор.

– По весне двое прохожих пропали возле Лысой горы, – уличил Якунин. – А после в реке их нашли.

– Пропали и пропали, мало ли случилось чего, – пожал плечами Бучила. – Может, купаться полезли, май-то дивно теплый стоял. Или разжалобились и захотели раков несчастненьких покормить, в речку и брякнулись. Я откуда знаю, чего у кого в голове. А может, решили вурдалачьи подземелья по дурости осмотреть, золото поискать, да переоценили себя и померли от разорванных жоп. Я не зрел никого. Спал. Спать страсть как люблю. А когда по подземельям без спросу шарятся – не люблю.

– А жены? – прищурился Фрол.

– Отпускаю, – не моргнув глазом, соврал Бучила. – Просто старый обычай блюду, а невесту не трогаю, пою-кормлю, разговоры разговариваю и через черный ход выпускаю, толикой денег снабдив, с наказом бежать куда подальше и не показываться назад. Они мне, не поверишь, даже потом письма благодарственные шлют. Поминают мою доброту.

– Письма покажешь? – У Якунина дернулась щека.

– Ошалел? Это же личное, не для посторонних глаз и ушей. Девки-то особо приписывают, мол, Заступа-батюшка, только за ради Христа, от Фролки Якунина депеши скрывай, ибо креста на нем нет и дюже похотью одержим. Страшимся яво.

– Ах, вон оно как, – присвистнул Якунин. – Ну, тогда да, письма показывать не моги, раз обещал.

– Обещаниев не нарушаю, – похвастался Рух, – такой я принципиальный и честный товарищ. – И поспешил сменить щекотливую тему, щелкнув ногтем по фроловской кольчуге. – Ты из какого сундука эту рухлядь достал?

Новгородская армия лет уж как пятьдесят из разного старья переоделась в кирасы, рейтарские пластинчатые латы, кабассеты и паппенхаймы, успешно копируя западных мастеров и последнюю военную моду.

– Отцово железо, – то ли похвастался, то ли пожаловался Фрол. – Разнесло меня в последнее время, еле в панцирь залез.

– А по виду словно твой прапрапрадед в этой срани со Святославом на Константинополь ходил. Хоть бы ржавчину пооттер.

– Да ну, – отмахнулся Фрол, – делать мне нечего? Хай с ней, со ржавчиной, лишь бы держала удар.

– Какой удар? – усмехнулся Бучила. – В сечу, что ли, намылился? Ты ж полководец, должон позади войска стоять в золоченом доспехе, на белом коне, и чтоб хоругвь огромная вилась над головой.

– Ты войско-то видел мое? – Фрол кивнул в сторону замерших на пряслах [3] ополченцев, больше похожих на сборище каторжников или бродяг. – То-то и оно.

Бунтовщики продолжали прибывать, из-за реки тянулись все новые и новые отряды, ватаги и сотни. Со стороны набухающий лагерь в излучине Мсты был похож на ежегодную ярмарку. С одним лишь отличием: на ярмарке в лучшие годы убивают с десяток людей, а нынче собирались без разбору вырезать всех. Орали и суетились люди, поднимались шатры, ржали лошади, насвистывали дудки и боевые рожки. Глухо и страшно постукивал барабан. Дикая картина для богатого купеческого Нелюдова, полторы сотни лет не видевшего войны. Нет, случалось, конечно, всякое, и тати пытались нахрапом взять, и мавки дикие бунтовали, и чудь белоглазая пару раз набегала, и падальщики шалили, но завсегда отрядами малыми и никакой опасности не было. Самое неприятное: на утро тын от крови отмыть да мертвецов обезглавить и прикопать. Но чтобы так…

– Не похожи они на бунтующий сброд, – подал голос Фрол. – Глянь, даже знамена у них.

Знамен и правда было даже больше, чем надо. Почти каждый прибывающий отряд щеголял своим прапором, будто хвастая друг перед другом. В глазах рябило от грубо намалеванных изображений зверей, чудовищ и птиц. Бучиле особенно запали в душу здоровенный лапоть и трехглавый змей, выплевывающий огонь. Но главенствовали над всем этим безобразием два флага: первый – угольно-черное полотнище с белым черепом и костями; второй – ярко-алый, с женщиной в доспехах, золотой короной на голове и младенцем в руках. Что твоя Богоматерь. Расстояние и талант художника не позволяли разглядеть детали, но суть улавливалась достаточно явно.

– Серафима, – громко окликнул Бучила. – А ну, подойди!

На нижней площадке башни тут же затопали, и по приставной лесенке взобралась Серафима – красивая, застенчивая, успевшая постираться и смыть многодневную пыль. И когда только успела? В село приперлись перед самым рассветом, и Рух даже рожу не удосужился умыть и ходил-вонял грязью, копотью и гнильем. Чего, по правде, совсем не стеснялся. Некогда намываться, когда в опасности родное село! Серафиму с Аленкой он, понятное дело, провел с собой, злодейски нарушив распоряжение не допускать в село чужаков. Нет, ну не бросать же их после всего.

– Звал? – Серафима преданно заглянула в глаза.

– Звал, – кивнул Рух и представил женщину. – Это Серафима, моя знакомица новая. А это Фрол Якунин, самый главный в селе, чуть ли не выше меня, а ныне и воевода.

– Здравствуйте. – Серафима поклонилась в пояс.

– Серафима большой полезности человек, многое знает о бунтарях, – пояснил Фролу Рух. – Ты нам, людям темным, скажи, Серафима, что за знамена такие. Черное-то я знаю, «Адамова голова», а второе, алое с бабой?

– С Матерью воздающей, – живо поправила Серафима. – Войском адамчиков несколько атаманов верховодят: Степан Молотобойца, Ефим Дрязга, Игнат Красный и много еще. А это знамя Аньки Стерницы, беглой каторжанки и головорезки, каких поискать. Крестьянской царицей себя нарекла; бар, помещиков и попов бьет смертным боем, а всяким сирым, убогим и властью обиженным она словно мать. Деньги и землю беднякам раздает, сама ничего не имеет, кроме меча, оттого и любят ее. И красивая – страсть, нет бабы прекрасней во всей новгородской земле, и лоно ее обжигает, словно огонь. Сказывают, и правда царского рода она.

– Какого, сука, царского? – поперхнулся Бучила. – Откуда в Новгороде цари?

– А разве нету? – удивилась Серафима.

– И не было никогда. Испокон веку Новгород вольным был.

– Я и не спорю, – согласилась Серафима. – Да только люди говорят, был раньше добрый царь Михаил, шибко простому народу благоволил, и через то богатеи ненавидели и свергли его. В яму посадили, уморили голодом и темнотой. И семью царскую всю извели, спаслась лишь младшая дочь, и было это триста лет назад, и правду сокрыла новая власть и боится этой правды пуще всего. А Анька Стерница – последняя наследница доброго царя.

– Брехня, – фыркнул Фрол. – Какой только не напридумывают херни. Пф, наследница царская.

– За что купила, за то продала, – потупилась Серафима. – Но люди-то верят и идут следом за новой царицей своей.

– Может, и не брехня, – из гадского принципа возразил Фролу Бучила. – Ты, что ли, жил триста лет назад? Вот и я не жил. Кто его знает, как было? Крестьянину жрать нечего, налогами душат, тут волей-неволей поверишь в добренького царя.

– Я на тебя за такие крамольные речи доложу куда следует, – пообещал Якунин.