Чтение онлайн

– Предадут, как предавали всегда, – продолжил вещать старик. – Им нет дела ни до чего, кроме бренной монеты. Адамовы дети никогда не предадут своей веры.

– А вдруг сдержат слово? – опасливо отозвался молодой патлатый мужик в кирасе и прожженных портках. – Офицерик хорошо говорит, мы им живыми нужны, а жить-то охота, побаловали и будет.

– Струсил, Илюша? – ласково спросила Серафима. – Так беги, я не держу. Да только они рано или поздно узнают, как ты в Ополье чернецов на колья сажал, и придут за тобой.

– Рот свой закрой, – огрызнулся Илья. – Тут у каждого грехов, что бесы в аду позавидуют. Полковник сказал – всем прощение будет. Ныне каждый сам за себя.

Колдыба перевел мрачный тяжелый взгляд с одного на другого и прогудел:

– Примолкни, дурак. Не верю я господам. На себя мне плевать, людей жалко, ребятишек, баб и братов пораненных. Но за царицу и за дело наше я голову без раздумий сложу.

– Дело молвишь, Колдыба, – лихого вида молодой, гладко выбритый бунташник хлопнул его по плечу. – Пошли они на хер с помилованием своим, пущай пометом куриным подавятся. Примем последний бой и славы отца нашего Адама не посрамим. Я, Любим Страдник, сказал. Ты, Федор, чего молчишь?

– А нечего судить да рядить, – отозвался невысокий коренастый бунташник. – Я с Анною до конца. И ты, Илюшка, речи срамные брось.

– Да я чего, да я так, – растерялся Илья и примирительно поднял руки. – Мыслишки поганенькие пришли. Я с вами, и весь тому сказ. В огонь и в воду.

– Для меня радость умереть рядом с вами, – голос Серафимы чуть дрогнул.

– Помереть-то всегда успеем, – согласился Колдыба и пальнул Любиму Страднику в грудь. Илья тут же прыгнул, воткнув кинжал Игнатию под лопатку. Пророк всхлипнул и обмяк. Замершие до поры двое рядовых бунташников пырнули третьего, схватили Федора и полоснули по горлу ножом. Никто и опомниться не успел, как на Анну уставились сразу четыре ствола.

– Ну вот и все, вот и ладненько, – расплылся в улыбке Колдыба. – Ты не дергайси, милая.

– Падаль ты, Петенька, – Серафима побледнела.

– Зато буду живой. – Колдыба угодливо поклонился полковнику. – Вы, господин, хорошее слово замолвите за меня. Я все сделал, чтобы помилование получить.

– И за меня, – с придыханием выпалил Илья. – Я пророка зарезал, чтоб он больше людям голову дурью не забивал. Мы с Колдыбой еще утром сдаться надумали. Сатана нас надоумил с еретиками связаться и злодейства без меры чинить. Мы отмолим, вы только, господин военный, бумаги нам выдайте, не обманите.

– Обмана не будет, – отозвался немножко шокированный всем произошедшим Арсеньев. – Клянусь честью, будете жить.

– А мы тогда, в знак дружбы, значится, для вас еще подарочек припасли, – нехорошо рассмеялся Колдыба и свистнул, сунув грязные пальцы в рот. – Усвят! Выходи!

В зарослях зашуршало, и на свет божий выбрались двое грязных оборванных бунташников, волокущих с собою целую кучу детей – упирающуюся Аленку со связанными руками и заткнутым тряпкой ртом, белокурого мальчишку лет шести и пухлого пацаненка не старше двух годов с зажатым накрепко ртом. Ребенок от нехватки воздуха уже начал синеть.

– Кусила, падла, пока хватали! – сказал один из бунтовщиков, показал окровавленную ладонь и отвесил Аленке оплеуху, от которой та мотнула головой и упала на колени.

– Нет! – выкрикнула Серафима, рванулась и тут же свалилась, сбитая ударом в спину.

– Тихо, сука драная. – Колдыба отвесил Анне пинка под ребра и расплылся в беззубой улыбке перед Арсеньевым. – Детишки еёные, змеята, значится, от главной змеи. Мы как с Илюхой решили переметнуться, надумали и их прихватить, чтобы гадина посговорчивей стала. А и так справились, но вы змеят все одно возьмите, в знак дружбы и верности нашей. Пущай там, где положено, нам зачтут.

– Тварь, ненавижу! Ненавижу! Всех вас ненавижу! – орала Серафима на земле, пытаясь доползти до детей. – Аленушка, доченька, прости меня ты, прости.

Все отвлеклись на нее и пропустили момент, когда Любим, вроде как убитый Колдыбою в грудь, вдруг поднялся и прихрамывая помчался к стреноженным неподалеку коням. Одним махом перерезал веревку на копытах, вскочил в седло и во весь опор понесся к замершему бунташному лагерю.

Роща огласилась криками и наполнилась суетой. Ему стреляли вслед и вроде даже попали, Любим ткнулся лицом в гриву и принялся бросать коня из стороны в сторону, сбивая прицел.

– Упустили, упустили! – заорал Колдыба, дергая левой щекой.

К ним подлетели ждущие позади офицеры эскорта, и драгунский лейтенант в красном мундире сбивчиво обратился к Арсеньеву:

– Велите догнать, ваше превосходительство?

– Отставить, – отмахнулся полковник. – Ему все одно – крышка. Хватайте ведьму и уходим. – Он перевел взгляд на Колдыбу. – Ты с товарищем – с нами, представлю вас генералу. Шрайдер!

– Слушаю, – хмуро отозвался подполковник.

– Остаешься с упырем и своими людьми. Прикончишь детей. Только быстро. Чую, скоро начнется жуткая свара. Исполнять.

Истошный вопль Серафимы оборвался на самой высокой ноте. Ее скрутили и потащили к коням.

– Почему я? – удивился Шрайдер.

– Ваш профиль. – Арсеньев вскочил на подведенную лошадь. – Твой и упыря. Это приказ. Счастливо оставаться!

Шрайдер мрачно кивнул, и двое его солдат приняли у бунташников детей. Аленка дергалась и лягалась, пытаясь выплюнуть кляп.

Кавалькада развернулась и понеслась в сторону Нелюдова.

– Вот сволочь. – Шрайдер сплюнул в траву. – Профиль, говорит. Сам вродь как рыцарь в ссаных доспехах, а мы с тобой, упырь, детоубийцы и отборная мразь.

– А он разве не прав? – Бучила паскудно усмехнулся краешком рта. Со стороны реки донеслись приглушенные крики, нарастающие в рассерженный гул. Любим, видать, все же добрался. Живучий сучонок. Из бунташного лагеря повалили вооруженные отряды. Было их мало, но они шли спасать свою царицу или мстить за нее. Последняя самоубийственная атака «Детей Адама». И тут заговорили артиллерийские батареи, охватившие лагерь полукольцом. Из клубов белого дыма посыпались ядра, сметая хлипкие палатки, покосившиеся шатры и мечущихся людей. Там, среди пламени и хаоса, умирали Никитка, крохотный Ванятка и Клавдия, совавшая Бучиле последний кусок. Умирали, не бросив раненых, курносая Лизавета, злобная Софья и печальная матушка Ефимия.

– Зачем? – глухо спросил Рух. – Там некому сопротивляться.

– Думаешь, в штабе не знают? – фыркнул Шрайдер. – Ты сам с утра рассказал, что остались бабы да мелюзга, и разведка подтвердила. Думаешь, кому не плевать? Они наших не больно щадили, око за око. Как бы ни прошли переговоры, есть приказ уничтожить всех еретиков, кроме верхушки. Акция устрашения. Сейчас отстреляются, и кавалерия пойдет. А потом мои люди – подчищать, что останется. Пленных велено не брать. Никакой пощады.

«Никакой пощады», – повторил Рух про себя, и слова эти были с привкусом страданий, крови и боли. Бесконечный замкнутый круг жестокости, горя и слез. Он вытащил пистолет. Аленка прекратила сопротивление и бессильно повисла у «черного» на руках. Младшего швырнули на землю, он ползал между ног, ревел и надрывно кричал, призывая пропавшую мать. Средний замер и смотрел на Руха ничего не понимающими, испуганными глазами. И Бучила знал, что они должны умереть, так будет правильно, так будет верно. Если они останутся жить, то рано или поздно семя «Детей Адама» и Крестьянской царицы вновь прорастет, и Республика умоется кровью. Пожары, разорение, смерть. Тысячи трупов ради химеры, призрака, глупой мечты о сладкой жизни без богачей и господ. Пока живы эти дети, живо лживое учение о справедливости для всех и для каждого. Бучила поднял ствол и нажал на крючок…