Чтение онлайн

Спустя два месяца…

День семнадцатого сентября выдался на диво теплым и светлым. Легкий ветерок нес в Новгород ароматы прелых листьев и гниющей травы, солнечные лучи бликовали на куполах храмов и в витражных окнах дворянских особняков. Часы на Спасской башне гулко пробили полдень. Площадь Ярославова дворища на берегу величественного Волхова, у стен белокаменного Никольского собора, была забита так, что яблоку негде упасть. Тысячи празднично одетых горожан орали, перешучивались со знакомыми, приставали к девкам, пили пиво и лузгали тыквенные семечки.

– Здорово, Ефрем!

– Давненько не виделись!

– Матрена, ох и дочка сладкая у тебя, дай укушу!

– Себя за уд срамной укуси!

– Аха-ха!

– Степан, говорят, прибавление у тебя! Поздравления принимай!

– Спасибочки! Анфиса сынка родила!

– Говорят, от соседа!

– Да пошел ты!

– Я лучше к Анфиске схожу, она всякого привечает!

У собора на многоярусном помосте восседал сам канцлер, добрая половина Сената, Патриарх и без счета самых знатных дворян. Окрестные деревья и крыши густо облепила проворная детвора. Ошалевшие от шума вороны кружили в безоблачном небе и тоже орали хрипато и зло. На огромном эшафоте посреди площади шла потеха. Сначала секли батогами мелких портовых воришек. Воришки, по большей части совсем еще пацанята, кричали и выли, принимая удары поперек худеньких спин. С эшафота их гнали пинками, напутствуя добрыми словами о вреде воровства. Сгрудили рядом с плахой и заставили смотреть, что будет, если не отказаться от преступного ремесла. На эшафот завели десяток матерых воров, и палач в маске поочередно отсек каждому правую руку. Культи окунули в кипящее масло, и к концу экзекуции в живых осталось лишь шестеро. Каждому выжгли клеймо с буквой «Како» на лбу и приговорили к двадцати годам каторги в дальнем восточном краю, что на деле тот же смертный приговор, только хуже еще. Толпа радостно ревела, захмелев от крови и дешевого разливного вина. Площадь окружили палатки торговцев, наперебой предлагая пироги с рыбой, калачи, пряники, жареное мясо с луком, соленый творог и хмельное пойло на любой, самый невзыскательный вкус. В толпе сновали бесчисленные мальчишки-лоточники.

Безруких увели, и тут колокол на колокольне бухнул протяжно и гулко. Обрушилась вязкая звонкая тишина. Ударили барабаны, и с подворья вышли гвардейцы в белых мундирах, начищенных до блеска кирасах и треуголках с черным пером. В середине строя шла, еле передвигая босые ноги, простоволосая, одетая в белую рубаху до пят, женщина, прячущая лицо. Площадь взорвалась проклятиями и матерным воем.

– Ведьма!

– Сука!

– Проклятая тварь!

– Сдохни!

– Сатанинское отродье!

Со всех сторон посыпались заранее припасенные камни, яблочные огрызки и комья навоза. Круглая галька угодила несчастной в голову и рассекла до крови лоб. Женщина только вздрогнула, оставаясь немой. Солдаты оцепления, ограждающего узкий проход, принялись шпынять прикладами, отбивая грозящую прорваться толпу. В одном месте все же проскользнула оборванка в грязном рубище, с покрытым коркой лицом, с размаху упала перед бредущей женщиной и заголосила:

– Матушка, матушка! Не оставь, заступница наша! Матушка! Голубушка!

Ее саданули в спину прикладом, добавили сапогами и оттащили обмякшее тело за оцепление. Конвойный грубо вздернул арестованную на помост и передал помощникам палача. Дюжие ребята затащили женщину на полусаженный сруб посреди эшафота, доверху забитый березовыми дровами, и накрепко прикрутили к столбу. Вперед выступил судейский секретарь в черном плаще и напудренном парике. Толпа замерла.

Чиновник откашлялся и принялся вещать хорошо поставленным голосом:

– По поручению и от имени славного народа новгородского, Новгородской Республики, Господина Великого Новгорода и Сената, оглашаю сей приговор. Представшая перед судом Анна Стерница, она же Серафима Кочева, она же Валентина Кислова, уроженка Ладоги, повинная в бунтарстве, убийствах и грабежах. До прошлого года промышляла актрисой бродячего театра и занималась блудом безмерным, обманом доверчивых и свальным грехом. Участвовала в создании пьес и стишков, порочащих Церковь и власть. В прошлом году своею волею и по наушничанью Дьявола примкнула к восставшим еретикам, известным как «Дети Адама», и возглавила войско негодяев, христопродавцев и подлецов, вместе с которыми жгла храмы, глумилась над святынями и убивала без счету неповинных людей. В чем призналась на следствии, и за преступления свои Анна Стерница приговаривается к смертной казни через сожжение в срубе!

Толпа ахнула, замерла, а потом взорвалась одобрительным кровожадным ревом, заглушившим редкие протестные крики.

– Но! – Судейский воздел левую руку, призывая к молчанию. – Подсудимая раскаялась в содеянном, отказалась от ереси, приняла причастие и вернулась в лоно православной церкви. Посему милосердный патриарх Алексей просил о снисхождении к заблудшей душе, и Сенат, посовещавшись, принял решение заменить сожжение в срубе на удушение с помощью виселицы!

Толпа разочарованно загудела.

– Перед казнью преступнице будет предоставлено последнее слово, – провозгласил чиновник. – С покаянием, отречением от сатанинской веры и заблуждений своих!

Серафима подняла глаза. Веревка туго притягивала тело к столбу, но она не чуяла боли, столько она испила ее за недели бесконечных допросов, судебных заседаний, выслушиваний свидетельских показаний и встреч с теми, кого она любила и кто предал ее. «Дети Адама» перестали существовать, последние крупные отряды были рассеяны и разбиты. Восстание утонуло в крови. Но она пыталась, она мечтала, она хотела хоть что-нибудь изменить. И пусть не получилось, но лучше уж так, чем медленно гнить. Толпа бушевала и выла, тысячи ненавидящих глаз были устремлены на нее. Серафима набрала воздуха и заговорила четко и ясно. В последний раз.

– Мне жаль. Жаль, что не смогла довести до конца свое дело, чтобы стереть гнусные ухмылки с ваших напыщенных рож! Я отрекаюсь! Слышите? Отрекаюсь! От всех вместе и от каждого из вас! От трусливых и никчемных тварей, что судили меня! От вашей церкви и от вашего Бога. Отрекаюсь от всего, что вам дорого, ибо все это поганая ложь, которой вы пичкаете друг друга и купаетесь в ней! Я, Крестьянская царица, плюю вам в лицо! Оставайтесь бессловесной скотиной, и пусть хозяева дерут с вас три шкуры и пируют на ваших костях! Вы это заслужили!

Она поперхнулась, когда подскочивший помощник палача саданул ей в лицо кулаком. Второй дернул ее за плечи, рубаха треснула и упала, открыв грудь и живот, сплошь покрытые чуть заживленными ранами и следами ожогов. На Серафиме не было живого места, и один только Господь и заплечных дел мастера знали, через какие муки пришлось ей пройти. Пытки ломают самых сильных и гордых, сломали они и ее. Но лишь для того, чтобы она смогла прокричать с эшафота простые и страшные, пророческие слова.

– Будьте вы прокляты! – давясь кровью, крикнула она. – За все, что вы сделали и сделаете! За моего мужа, за моих невинных детей! Проклинаю! Мы вернемся!

Ее ударили еще раз, еще и еще, превращая лицо в кровавое месиво. С хрустом сломались ребра, стало нечем дышать. Серафима рвалась и выла, как обезумевший демон, пока на шею не накинули удавку, а в разбитый рот не сунули кляп. Солнце сияло ярко, и небо было безоблачным. Примчавшийся от помоста с канцлером посыльный что-то передал судейскому секретарю, и тот закричал палачу:

– Велено поджигать, никакой милости! Поджигай!

Палач засуетился, зацокал кресалом, и сноп искр упал на ленту из бересты. Вспыхнувший огонек несмело защелкал лучиной и принялся стремительно вырастать, жадно облизывая сухие дрова. Толпа замерла.

Серафима не боялась, все внутри умерло, прогнило, рассыпалось в прах. После потери детей и нечеловеческих мучений в тюремных застенках костер казался избавлением от всего. От боли, от гложущей совести и от себя. Она выбрала свой путь и прошла его до конца. Солнечный зайчик вдруг упал на лицо, ослепил на мгновение, она зажмурилась и невольно проследила за золотистым лучом. И замерла. Среди толпы стоял человек, закутанный в черное. Глубоко натянутый капюшон мешал рассмотреть лицо, но она знала, кто он. Чувствовала. Она знала. На руках человек держал белокурого мальчонку, а рядом с ним стояли второй мальчик – постарше и девочка-подросток. Господи, Господи… Девочка что-то закричала, и человек мягко привлек ее к себе. Пламя загудело и взвилось, кожа на ногах обуглилась, завиток дыма выел глаза, Серафима закашлялась, а когда вновь смогла видеть, черный человек и дети затерялись, пропали в бурлящей толпе. И тогда Серафима засмеялась. Она умирала счастливой, напевая колыбельную, спетую тысячи раз. Потом говорили, будто на костре в нее вселился сам Сатана. Это было не так. Среди палящего пламени и черного дыма, среди жаждущей крови толпы в Серафиму вселился Бог, от которого она отреклась…