Чтение онлайн

– Ты полиция, ты и доказывай, – устало сказал Рух. – С обыском к бургомистру нагряньте, посмотрим, сколько из вас своим ходом обратно уйдет. Одно точно – чем больше тянете, тем хуже для вас. Скверна будет с каждым днем сильней и сильней. Хочешь город потерять – собирай доказательства. Мое дело – предупредить.

– И мыслей нет, что там сидит?

– Никаких, – признался Бучила. – Судя по тому, какие фокусы выкидывает, сильный колдун, вашему Живляку не чета. Теперь понятно, чего он так скоро из города засобирался по важным делам. Шкуру свою жирную бережет. Шутка ли, мне – вурдалаку не из последних – в башку, как шлюхе под юбку, залез. В мыслишках покопался, слабость нашел и едва не обратил ее против меня. Я такого прежде и не упомню. Кто бы там ни был, он силен, он зол, и он голоден. И не в том, что хочет каши горшок, совсем нет. Ему нужна кровь. И скоро она прольется рекой.

– Понял, – задумчиво кивнул Бахметьев. – Но должен быть другой путь. Без сжигания.

– Не любишь огонь? Ну-ну, – Рух невесело хмыкнул. С поджогом он, конечно, поторопился. После блядства в бургомистровом доме просто еще не остыл. Когда задницу еле спасешь, всегда, знаете ли, все и всех хочется сжечь и развеять золу. На душе тогда становится краше и спокойней. Но сейчас, как поотпых, мысли лезли другие. Никанор, хоть поп и дурак, а помочь ему надо. Да есть и свой интерес: очень уж захотелось – прямо спасу никакого нет – выяснить, что за сука засела в городе. Пламя, оно, конечно, проблему решит, но надолго ли, вот в чем вопрос. Это как у одуванчиков бошки срубить и надеяться по глупости, что больше не нарастут. А потом выйти на крыльцо и долго и красочно материться на все такое желтенькое вокруг. Нет, тут надо с корнем драть, а где они, корни? Надо искать.

– Карта окрестностей ваших задрипанных есть? – спросил он.

– Найдем. – Бахметьев разворошил кипу бумаг и расстелил на столе потрепанную и местами прожженную карту.

Рух пригляделся, клоня голову, словно собака, из стороны в сторону, и черным ногтем уверенно отмерил линию Ушерск – Желонка – Долматово. Задумался. Начальная точка, по идее, Желонка, вроде как оттуда все и пошло. Следом Долматово и далее в город. Все понятно и просто. Бучила зябко поежился. А откуда такая уверенность? Потому что ты так решил? А если нет, что тогда? Если Желонка не первая? Может, Долматово? Он совершенно запутался в вымерших деревушках. И другие варианты даже не рассмотрел, поленился, ноги решил поберечь. А надо было осмотреться да людей поспрошать. Поспешил, как есть поспешил. Бучила склонился над картой. Вот, чуть севернее Долматова, Прокудинка, деревня богобоязненных мужиков-мародеров. Она отпадает, никаких там тебе опустошений и странных убийств. Дальше по тракту нет ничего до самого Бежецка, сплошные чащобы, зато в верстах четырех к восходу от Желонки затраханной, в стороне от дорог, Рух увидел на карте еще одну деревеньку: крохотную, едва различимую, притулившуюся на краю необъятных болот и лесов.

– Это чего? – спросил он Бахметьева. – Чернила стерлись, не разгляжу.

Бахметьев потеснил Руха плечом, пригляделся и наморщил лоб.

– Ламе… Луке… понятия не имею.

– А еще начальник полиции.

– Начальник полиции не обязан каждую деревню засратую знать, – огрызнулся Бахметьев.

Никанор черной тенью навис над столом, нахмурил кустистые брови и тихо сказал:

– Я знаю. Это Луневка.

Тремя неделями ранее

С самого утра Федор ходил сам не свой, Анна диву давалась. Тихенький, услужливый, плохого слова и того не сказал. Наколол дров, натаскал в баню воды, дыру в палисаднике безропотно починил. Похлебал щей без аппетита и до сумерек мыкался по избе и двору. Места не находил. Анна, занятая работой, изредка видела, как муж накрепко прилипает взглядом к соседской избе. Котом на сметану смотрел. Как солнце начало клониться в закат, зашел в дом, обмахнул веником чеботы и сказал, не глядя в глаза:

– Я это, на рыбалку ночную уйду. Дед Митяй давеча щучишек ведро наудил, говорит, так, суки зубастые, и кишат.

– Сходи, Феденька, сходи, – расплылась Анна улыбкой. – Рыбки-то давно не было. А я муки у Марьи займу, напеку расстегаев. Или сам займи, вдруг Марью увидишь.

– Марью увижу? – Федор утробно сглотнул. – Это вряд ли. И не связывайся с ней, жадная она, могет муки и не дать.

– Могет не дать, а могет и дать. – Анна невинно потупила глаза. – Я тут слыхала, дает Марья, ежели хорошо попросить.

– Ты, Анна, чего? – поперхнулся Федор.

– Про муку я, миленький, про муку, – затараторила Анна, проклиная себя мысленно за несдержанность языка. – Ты не слушай меня, я баба глупая-неразумная, мелю несуразицу всякую. Ступай по рыбалку, кормилец, ступай. Утром придешь?

– Утром. И к Марье не ходи, я муки у деда Митяя займу, у него, прощелыги старого, мука точно есть. – Федор шагнул и неуклюже обнял жену. – Жди, с уловом приду.

Анна прильнула к мужу всем телом, крепко прижалась к груди, вдыхая знакомый запах крепкого пота, и поняла, что не чувствует ничего. Что-то изменилось в Анне, умерло, а может, и народилось, кто его разберет. Отпускала мужа к любовнице с легким сердцем. Ушел и ушел. Если чужой любви перечить, свою-то разве найдешь?

Ночь укутала Луневку мягкой, бархатной темнотой, крыши избушек плыли на фоне подсвеченных кривым месяцем вихрящихся облаков, с речушки Невзгодки наползал серый туман, затапливая луга, огороды и бани. На околице сонно загорланил и осекся ошалелый петух. Анна перемыла посуду и вымела пол, перестелила постель, взбила подушки, выгребла золу из печи. Чисто в избе, любо-дорого поглядеть. Отныне так и останется на веки веков. Взяла оселок и долго точила кухонный нож, пробуя лезвие пальцем и высунув от усердия кончик мокрого языка. Теперь хорошо. Хотела перекреститься, да не смогла, рука словно свинцом налилась. Анна тяжко вздохнула и перевернула икону со Спасом ликом к стене. Если Бог не видит, то не осудит. Достала из сундука заветный пояс с узором. Сама вышивала, еще когда в девках ходила. Господи, как это было давно, будто и в жизни другой. Пояс повязала под рубаху, а за пояс сунула оберег от всех бед, ожегший голую спину. Взяла свечу, вышла на двор. Мягкие золотистые отблески разогнали пахнущую сеном и навозом прелую черноту. Буренка, чутко услышав хозяйку, шумно завозилась в хлеву и выставила рогатую голову.

– Кормилица. – Анна ласково погладила широкий, с белой звездочкой лоб. Со вчерашней ночи, как Анна пролечила корову семенем Матери, Буренка пошла на поправку. С коровьих глаз ушла мутная пелена, зажили кровавые язвы на вымени, дыхание стало спокойным и ровным. Любовь творит чудеса. Корова лизнула Анну в ладонь. Язык был теплый и мягкий.

– Так-то лучше, милая, так-то лучше. – Анна обняла огромную Буренкину голову. – Ты прости меня, грешную, но иначе я не могу. Не сердись, ежели что.

Она отстранилась, вытерла слезы и, пошатываясь, вышла на улицу, оставив открытыми и хлев, и ворота. Родной дом исчез в клубящейся темноте. Навеки исчез, вместе с плохим и хорошим. Анна знала, что больше уже не вернется назад.

К Марье проскользнула бесшумно, обжигая ледяными половицами босые ступни. На миг замерла, уловив тихие сладострастные стоны. Лампадка в красном углу помаргивала багровым, скудно освещая печку, стол и кровать. На кровати сплелись в тугой узел обнаженные люди. В полутьме белела мужская задница, Марьины разведенные ноги устремлены к потолку. Анна замерла и некоторое время просто смотрела, чувствуя, как становится мокро внизу живота. Где это видано – муж с чужой бабой, а жена рада? Все изменилось в Анне, сломалось, порвалось и вновь заросло уже чем-то совершенно иным. Не осталось ни слабости, ни сомнений, ни слез. Хватит, отплакала, отгоревала свое. Поздно поняла, да в самое время – для себя нужно жить. Себя не полюбишь, не полюбит никто…

Анна пошла к кровати, Федор услышал, обернулся, глаза мужа расширились, рот открылся, но Анна запечатала ему рот поцелуем. Марья, лежащая под Федором, улыбалась, обвив его ногами за талию.

– Тихонько, любимый, тихонечко, – прошептала Анна, приложив мужу палец к губам, чувствуя их податливую мягкую жадность. Она наклонилась и поцеловала подавшуюся навстречу Марию. Поцелуй был горячий и терпкий, с привкусом крови. Анна застонала, лаская руками потные разгоряченные тела соседки и мужа. Растерявшийся поначалу Федор вновь задвигал бедрами, входя в соседку нежно и сильно. Господи, много ли надо-то мужику? Анна рывком перевалила Федора на спину и уселась сверху, умело направив твердую плоть в себя. Федор ахнул и замер, Анна рванула рубаху, бесстыдно выставив грудь. Правый сосок скользнул Федору в рот, левый прикусила Мария, Анна закрыла глаза и плавно задвигалась, то ускоряясь, то затихая, умело подводя мужа к верху блаженства и неги. Федор ухватил ее за бедра и сжал, но Марья, повинуясь взгляду Анны, перехватила мужские руки и с силой притянула к себе. Федор не сопротивлялся, сомлел. Анна любила мужа исступленно и страстно, будто в последний раз. А почему будто? В последний. Она запустила руку под разорванную рубаху, пальцы пробежались по поясному узору и коснулись металла, нагретого телом. Анна рассмеялась хрипло и жутко; глаза Федора, осоловелые от наслаждения, удивленно расширились, когда он увидел в руках жены длинный, остро наточенный нож.