Чтение онлайн

Никанор пошатнулся и едва не упал: до богинки ему осталось четыре шага, бабы смыкались у него за спиной плотной молчаливой толпой. Еще шаг, еще… Облуда чуть наклонилась и с благоговением приняла долгожданное подношение, по сгорбленной фигуре пробежала сладострастная дрожь. Она воздела камень над головой и издала довольное горловое ворчание, будто забыв обо всем. Давай, Никанорушка, давай, только не подведи…

И Никанор не подвел, вытащив из-под рясы гримайру и с размаху впечатав нечестивый амулет облуде между грудей.

– Изыди во имя Господа нашего Иисуса Христа! Сгинь, провались!

Облуда оторвала взгляд от заветного камня и недоуменно посмотрела на суетящегося попа. Никанор вновь ударил, вкладывая всю веру, силу и злость. Но то ли веры не хватило, то ли злости, а может быть, сил. А может, Рух наврал, и гримайра осталась бесполезным против нечистой твари дерьмом. Прости, Никанор, так было нужно. Облуда не завыла от боли, не принялась корчиться и не рассыпалась в прах. Свободная лапа сомкнулась у Никанора на левом плече, и чудовище оторвало священника от земли. Никанор покраснел, глаза вылезли из орбит, он вновь ударил гримайрой – он все еще верил в проклятое чудо. Но чуда не было. Облуда притянула Никанора вплотную и вцепилась клыками в шею. Хрустнуло, Никанор захрипел и обмяк, кровь ручьем хлестнула из перегрызенных жил. И вот тут тварищу наконец пробрало. Авантюрный план раскрылся во всей своей гениальнейшей простоте. Рух едва не запрыгал от радости. Сработало, сработало! Облуда выла и дергалась, словно хлебнув раскаленной смолы. Она выронила мертвого Никанора и схватилась лапами за горло, козлиная морда, шея и грудь плавились и шкворчали, пузырилась кожа, облезала шкура, жутко алела обожженная плоть. А ведь все висело на волоске. Не реши богинка попробовать Никанора на вкус, все бы пропало. Кровь священника, как концентрированная святая вода, десятилетия, проведенные в постах, молитвах и службах, делают свое дело. И хоть Никанор под конец взялся немножко чудить – это, возможно, лишь слегка ослабило святость. В любом случае, облуде хватило сполна. От такой оплеухи все драное колдовство выветрилось из рогатой башки. Счет пошел на мгновения.

– Стрелять надо, где серебро? – заторопился Бучила. – Без защиты тварюга осталась. Чары рассеялись, не знаю, надолго иль нет.

Всесвятоша с рассеченным лицом поднял ружье, дуло ходило и прыгало в нетвердых руках.

– Сюда дай, – зашипел Рух.

– Не дам, – уперся святоша. – Отвали, упырь.

– Второго шанса не будет, – окрысился Рух. – Твой папка еще не додумался тебя, придурка, заделать, а я уже дважды брал приз лучшего стрелка Новгородской республики. Ну?

– Отдай, Силантий, – простонал каноник. – Пускай он.

Инквизитор сплюнул и передал Руху оружие. Приклад удобно лег в плечо, мушка уставилась в голову корчащейся облуды. До цели саженей сорок. Сущие пустяки для лучшего стрелка Новгородской республики. Даже при условии, что состязание Рух выдумал сам и соперников оттого никогда не имел. «Всегда побеждать» – чем не девиз? В любом случае, за время увлечения огнестрелом свинца потрачено фунтов десять, и меткость вполне себе на высоте. Опыта, как вшей у бродяги. Но все равно на всякий случай чуть опустил ствол и прицелился в середину груди. В сердце. Чтобы наверняка. А то чем только дьявол не шутит…

Рух надавил спуск, кремень сухо щелкнул, выбив искру, вспыхнул порох, ружье вздрогнуло, окутавшись дымом, и… Дьявол все-таки пошутил. Долбаная пуля осталась в стволе. Осечка, мать ее так! Ну ясное дело!

– Сука! – Рух в ярости отбросил оружие. – Да еб твою мать!

И замер. Дым унесло ветром, и он увидел, что облуда смотрит на него. Шкура свисала с морды лохмотьями, местами оголив желтую кость, на грудь и под копыта сочилась кровавая слизь. В глазах чудовища застыли боль и испуг. И еще обещание. Обещание вернуться и отомстить. Завершить начатое. Пройдет время, и где-то на окраине дремучих новгородских лесов несчастная, заморенная работой и бедами баба, чья-то мать и жена, услышит в ночи сладостный зов. И не сможет противиться. И она будет любить, и новая любовь прикажет убить мужа, отца, сыновей. И обезлюдеет деревня, потом вторая и третья. Но в следующий раз облуда станет умней и поумерит свой аппетит. Облуда будет держаться подальше от большого человеческого жилья, где много огня, икон, железа и серебра. Облуда будет довольствоваться малым, по крупицам собирая покорную армию.

И Рух знал, что не сможет тварищу остановить: их разделяло сорок саженей и толпа одурманенных, готовых умереть за владычицу баб. Можно выхватить клинок и броситься напролом, но какой от этого толк? Завязнешь в бабах, а облуда спокойно уйдет – ей на паству плевать, будут еще. Оттого в глазах богинки читались насмешка пополам с ликованием. Все было кончено. Она победила.

Облуда повернулась, собираясь без помех покинуть организованное в честь нее торжество. Дом бургомистра обратился в пылающий огненный шар, от нестерпимого жара лопались соседние избы, с шипением испарялась вода из грязных закипающих луж. Воронка, запущенная облудой, оставила в городе хаотичные проплешины разрушений, проломила стену, разметала гнилые стога в полях и упрыгала в лес. Путь был открыт.

Тварь шагнула и застыла в недоумении, уткнувшись в дебелую бабу, стоявшую за спиной. Та не сдвинулась, не уступила дорогу, словно не замечая владычицу. Рух видел ее остекленевший, ничего не выражающий взгляд. Другие рабыни так же впали в оцепенение или странно подергивались, многие выронили оружие. Облуда требовательно заворчала – резкий звук привел дебелую в чувство. Женщина вздрогнула и в ужасе отшатнулась, закрыв руками лицо, словно впервые увидев поганую тварь. Словно прозрев. И это пошло волной. Женщины рывками выходили из тяжелого долгого сна, попадая из выдуманных сладких грез в кошмар наяву и изумленно разглядывая себя, голых, окровавленных, покрытых рубцами и ранами. Не понимая, где находятся и что делают посреди усыпанной мертвецами и обломками улицы. Испуганные голоса из едва слышного шепота перерастали в воющий крик.

А потом они вспомнили все. Рух понял это, увидев страх на перекошенных лицах. Пришло осознание, что они совершили и откуда кровь у них на руках. И главное, чья это кровь и сколько пролито ее, словно воды. И во имя кого.

Облуда потеряла терпение и рывком отбросила толстуху с пути. Баба неловко упала в мокрую жижу, но тут же вскочила, а на ее месте уже встали другие, обступая хозяйку плотным кольцом. Тянули руки, причитали и плакали, сбиваясь, как котята вокруг теплой любящей матери. Сзади к облуде подступила девка с маленькой, задорно вздернутой грудью и коснулась плеча повелительницы. И неизвестно, чего было больше в этом прикосновении, любви или ненависти, ибо они всегда рядом, и кто знает, где пролегает тонкая грань? Как там, в Библии? «Ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень ярый».

Удар ножом был почти невидим, девка без замаха вонзила облуде клинок в поясницу. Облуда вздрогнула, издала недоуменное ворчание, начала поворачиваться; девка вырвала нож, из открывшейся раны потоком хлынула темная кровь. И тут же удары посыпались со всех сторон: ножи, топоры и серпы падали на облуду, полосуя мясо, ломая кости и доставая до самых кишок. Обманутые дети убивали свою нечистую мать. Облуда не сопротивлялась, не пыталась вырваться или молить о пощаде. Через мгновение она упала на колени, тяжелый колун раскроил огромную голову, все скрылось в мельтешении тел и частых замахах. Не было криков и воплей, только гробовое молчание и хлюпанье раздираемой плоти. И кровавые брызги выше голов.

– Чары развеялись, – удивленно произнес каноник. – Вот зачем ты послал священника на убой.

– Чтобы спасти многих, порой надо пожертвовать одного, – отозвался Рух. – Так, кажется, говаривал один странноватый мужик, полторы тысячи лет назад тащась в гору с крестом на плече.

– «Странноватый мужик» – вполне подходящее описание, – усмехнулся каноник.

– Обещай, что бабы не пойдут на костер.

– Не могу.

– Честный ответ, – понимающе кивнул Рух.

– Сделаю, что в моих силах. Следствие установит вину.

– Если понадобится свидетель, ты знаешь, где меня искать.

Бучила замолчал. Все было кончено. Над разоренным городом пошел черный от сажи и пепла косо хлещущий дождь. Небо плакало, смывая людские грехи. Где-то поблизости благим матом орал Бахметьев. Значит, живой. Среди трупов бродила, позвякивая колокольчиком, Никанорова коровенка. От облуды осталось месиво из костей, шерсти и кровавого мяса. Несчастные бабы в изнеможении падали на колени рядом с хозяйкой. Кто-то истерично смеялся, кто-то рыдал. Ни одна уже не останется прежней. Они переродились, стали свободнее, раскрепощеннее, злее, стали более остро чувствовать на вкус этот мир. Возможно, вчерашние крестьянки, затурканные тяжелой работой, забитые мужьями, рано постаревшие, никогда не видевшие любви, стали теми, какими задумал их Бог. Пусть одурманенные, пусть обманутые, но вдруг в этом и есть скрытый смысл? Что, если только пустившие дьявола в душу способны по-настоящему отринуть его?