Чернее черного
Шрифт:
– Бояться надо живых, – вздохнула Анна. – Покойников я навидалась, тихие они и вреда никакого.
– Расскажи про покойников.
– Только не на ночь. Матери с сестрой не надо этого знать.
– А завтра расскажешь?
– Утро вечера мудреней. – Анна ласково улыбнулась и подтолкнула мальчишку к избе.
Наскоро погрызли сухарей, запили водой из колодца и улеглись. Татьяна и дети быстро уснули, знамо дело, устали. К Анне сон не шел, она лежала на кровати мертвеца и вглядывалась в кромешную темноту. Темнота густела и переливалась всеми оттенками черноты: темнота дышала, темнота шептала на разные голоса. О прошлом, о будущем, о том, чего и быть не могло. С тех пор, как умерла Великая Мать, Анна начала разговаривать с темнотой. Отныне темнота всегда была с ней. И темнота никогда не врала. Темнота принимала Анну такой, какая она есть. Какой она стала…
Анна поднялась с кровати, послушала мерное дыхание спящих и вышла в зябкую осеннюю ночь. Дед Николай сидел на крыльце, держа топор на коленях и вглядываясь в затянутый клочьями седого тумана, наполненный мраком замерший лес.
– Не спится? – спросил Николай.
– Как и тебе. – Анна присела рядом на холодную, пропитанную влагой ступеньку.
– Я старый.
– Да и я немолодая уже. Мысли всякие лезут.
– Точно, – качнул бородой Николай. – Я вот только и думаю о своих. Как оно дальше-то будет? Я-то ладно, жисть повидал, а внуки?
– Детей жалко, – согласилась Анна. – Мир злой, черствый, жестокий. Портит, извращает и лжет. Не нужен он им. Я защищу их от мира.
– Это как? – насторожился дед Николай.
– Я сделаю так, что они не будут страдать. – Анна приобняла Николая и свободной рукой всадила нож ему под кадык. Старик дернулся и захрипел, выкашливая черную кровь.
– Спи, дедушка, спи. – Анна уложила мертвеца на спину и вернулась в избу. Татьяне снилось худое, Ольга сладко посапывала, Мишка метался и бормотал, кого-то побеждая в честном бою. Господи, такие красивые, такие невинные… Анна полюбовалась спящими и по очереди, в три быстрых удара, вскрыла им глотки. Изба наполнилась будоражащим запахом крови. Знакомым, сладким, кружащим голову. Анна устроилась среди остывающих трупов, свернулась клубком и долго гладила вздутый живот. За окошком шумела на ветру молодая осинка, и в сплетении веток чудилась рогатая тень. Дите требовательно возилось и пиналось, словно у него было множество мягких пупырчатых ног.
– Тихо, миленький, тихо, – приговаривала Анна. – Мама рядом, мама с тобой.
Темнота укутала ласковым одеялом, в крохотной избушке посреди заповедных лесов Анна наконец-то обрела долгожданный покой. Приближалась зима. Анна чувствовала, что скоро родит. Она ждала. Анна припасла для ребенка море нерастраченной любви и тепла. И много, очень много еды…
Уйти и вернуться
У-у-у, у-у-у… Ка-ак в лесе густом, сидит мавка под кустом. Зубы-ы камнем то-очит, скушать тебя хо-очет. Дитя непослушное, ночку всю ревущее. Ута-ащит тебя, пир закатит до утра. А мы косточки найдем и домой принесем. У-у-у, у-у-у…
Мыкал бессмертную жизнь, лиха и горя в достатке испил, нацеплял грехов, как репейников волчий хвост. Мудрости не набрался, да научился Зло от Добра различать. Что мне плохо – то Зло, что хорошо – Добро. Оттого спокойнее на черной душе. А потом сижу – зубами скриплю, чую в науке той дьявольский смех.
Год от Рождества Христова 1673-й выдался на редкость небогатым на всякие гадости. Монах, по старой памяти ведущий летописи в отдаленном Спасо-Озерском монастыре, так и записал: «Тишь стояла и спокойствие великое. Снизошла на землю Новгородскую божия благодать…», а потом отложил перо, взял топор и спящими зарубил до смерти настоятеля, дьяка, троих послушников, пятерых чернецов и повесился сам, подарив окрестным крестьянам нежданную передышку от податей и тяжелых работ.
Правда, случалось в тот год и плохое – по весне откуда ни возьмись налетел Гнилой ветер, накрыв три деревни в Белоозерье, превратив людей и скотину в мерзких уродищ. Бунтовали поморы, недовольные введением рыбных паев, налогами и прочими ограничениями исконных свобод. Орали, ругались, грозили переметнуться к шведам, а потом еще и утопили губернатора, вышедшего успокоить народ. Несчастному вспороли брюхо, набили вовнутрь требухи и рыбьих голов и отправили в Новгород. Ждали переговоров. В ответ под Онегой высадился полк морской пехоты при пушках, сплошь головорезы и бывшие каторжники. Поморы разом забыли про переговоры и вольности, присмирели, выдали зачинщиков, поклялись в верности и слезно раскаялись в преступлениях против республики. Обошлось без большой крови, что тоже было необычно по нынешним лихим временам. Голодали снова в тот год. Куда ж без того? Скудные всходы побил внезапный июньский мороз, в июле встала испепеляющая жара, а в августе лили затяжные дожди. Народишко поминал божью волю и дураков, придумавших сажать хлеб в местах, где и крапива дерьмово растет.
В большом мире творились и почудесатее чудеса. В Стокгольмской гавани, в присутствии толпы и самого короля, с помпой спустили на воду новейший линейный корабль «Густав Адольф», трехмачтовую громадину с сотней пушек и экипажем в триста пятьдесят человек. Новый флагман гордо вышел в открытое море, дал приветственный бортовой залп, завалился на противоположный бок и тут же к херам затонул, утащив в пучину половину матросов. Какая-то ошибочка вкралась в мудреные чертежи. С кем не бывает? Над шведами потешались все, кто могли. Новгородские газеты куражились, малюя карикатуры и строча насмешливые стишки. В уличных театрах с превеликим успехом играли пьесу «На дне». Не до веселья было только людям с мозгами в башке. Особенно грустили в новгородском Адмиралтействе, прекрасно понимая, что за первым последуют и другие линейные корабли, которым Новгород сможет противопоставить пяток фрегатов и два стареньких, вросших в доки двухпалубника.
В Англии химик Джон Вокс открыл гремучую ртуть, совершенно новое взрывчатое вещество, и убивать себе подобных во славу божию или по иным веским причинам сразу стало проще и веселей.
В Испании лютовала Инквизиция, подчищая оставшихся в наличии красивеньких баб. Франция грозила соседям войной, немецкие княжества грызлись между собой, грезя объединением, но лишь глубже и глубже увязая в кровавой междоусобице. Папа от нечего делать взялся организовывать пятый Крестовый поход на Проклятые королевства Балкан, населенные демонопоклонниками, ведьмами и черными колдунами. Собрались пять тысяч голодранцев, наемников и бездельников, которых нечем было кормить. В ожидании подкреплений славные крестоносцы принялись разорять окрестности Рима, и папа стойко терпел невзгоды, пока воины Христа не обнесли его виллу во Фраскати, растащив ценности и обесчестив по случайности проживавших на вилле послушниц. Тут уж Крестовый поход волей-неволей пришлось отменить…
Зима свалилась внезапно. Только отгуляли Покров, и на следующий день ударила стужа, превратив хлипкую осеннюю грязь в бугристую корь. Мутное солнце потухло и вморозилось в небеса. На Мсте, дело невиданное, в одну ночь обледенели баржи с товаром, и вырубать их пришлось топорами по пояс в воде. Мужиков меняли каждый час, волокли в баню, хлестали вениками до одури, поили водкой, но все одно трое померли, а у пятерых отказали ноги, и ни знахари, ни лекари ничем помочь не могли. К Новому году снега выпало по колено некрупному воробью, и заледеневшая на три аршина земля при ударе гудела набатом, предвещая очередной голод, вымершие деревни и опухших детей.
Рух Бучила, первейший в мире красавец и доброхот, сидел на краешке возка и по кой-то черт кутался в шубу, пытаясь спасти крупицы напрочь отсутствующего тепла. Смазанные обледеневшим навозом полозья споро скользили по старому тракту, потрескивал наст, мелькали заиндевевшие елки, от распаренных коней клубами валил белесый, едко пахнущий потом туман. Крохотный обоз спозаранку пер в промерзшие глубины Гиблых лесов, оставив теплое жилье, дубовые стены и мягкие постели далеко позади. Графу Воротынскому, крупному помещику и торговцу лесом, обосновавшемуся недалеко от Нелюдова, пришла в дурную башку умная мысль. Хотя как может прийти в дурную башку умная мысль? Дурость как раз и пришла. По лету случилась у графа промашка – удумал он устроить лесосеку к востоку от Хорицкого болота, возомнил себя хозяином, мать его так. И ведь знал, лес тот мавками местными почитаем священным и нельзя там ни деревья рубить, ни кровь проливать. А может, на кровь и был у графа расчет, мол, не станут зеленорожие буянить в намоленном месте. Так примерно и вышло. Приехали лесорубы, затюкали топорами, запалили костры. Мавки вышли робкие, тихие, попросили безобразие прекратить. Ну и были посланы в самые срамные места. Спорить не стали, не стали и кровь проливать, взяли и сломали троим лесорубам хребты. И на опушке оставили, полежать и подумать над поведением своим.
Граф Воротынский собрал отряд и ринулся мстить, но мавки растворились в чаще, куда даже графу хватило ума не соваться. Уязвленный Воротынский бросился жаловаться властям, требовал армию, а лучше сразу и две, но получил отказ и прямой намек больше к мавкам не лезть. В правительстве, окромя дураков, и умные люди встречаются. И опытные допреж, помнящие «Зеленый потоп» 1632-го, когда обозленные мавки подняли восстание и залили кровью землю от Шелони до Ловатьских берегов. С тех пор с лесным народцем предпочитали не связываться, будто и не было их.