Чтение онлайн

Зрение обрело худо-бедную четкость, и Семен подавился хрипким смешком. Ну еб твою мать! Нет, ну все правильно, дивно паскудный день должен был закончиться именно так. На обочине застыли два болезненно худых человека в одежде из дубленой кожи, повадками и обличием напоминавшие пауков. У одного лук, у другого хищно изогнутый зазубренный клинок на длинной ухватистой рукояти. Головы вытянутые, узкие меловые лица, словно обтянутые кожей голые черепа, покрытые костяными отростками, с дырами вместо носа и рта. Длинные волосы цвета паутины стянуты ремешками. С виду люди, да не они. Глазища уж больно приметные, огромные, вытянутые к вискам, совсем без радужки и зрачка, окруженные сеточкой черных вздувшихся жил. Ничего не выражающие жуткие бельма. Семен обреченно вздохнул. Чудь, чудь белоглазая, колдовское поганое племя, до сих пор скрывающееся в бескрайних лесах. Ваарами их кличут еще. Убийцы, живодеры и людоеды. Попасться к ним в руки значит принять самую жуткую смерть.

Ну, значит, Господу так угодно. Семка тяжело уселся, исподлобья поглядывая на чудь. Бесовы дети, исчадия самого Сатаны. Начиная с послепотопных времен, чудь владела землями от Волхова до самого Студеного моря, подчинив все окрестные угорские племена. Порядок наводился огнем и мечом, непокорные вырезались под корень, тысячи рабов умирали на стройках и в шахтах, умножая сказочные богатства вааров. Армии белоглазых ходили в набеги во все стороны света, раздвигая границы и сокрушая врагов. Так длилось, пока с заката не пришли первые люди славянского языка. Гордые, смелые, вольные. Ожиревшая империя чуди рухнула, уцелевшие остатки великого народа растворились в чащах и неприступных горах. В напоминание о былом величии остались стершиеся предания, развалины диковинных городов, огромные могильники и мощенные камнем дороги. И лютая ненависть, скрытая под сенью черных лесов.

Ваары приблизились – движения были мягкие и плавные, – они словно плыли во влажном воздухе, пропитанном прелью и терпким запахом гниющего дерева. Мужики или бабы, хер его разберет. Чудь вся на одно лицо: тощие, высокие, безобразные. Семен инстинктивно отвел взгляд. Каждый ребенок в Новгородчине с молоком матери впитывает истину – смотреть в глаза ваарам запрещено. Белесые зенки обладают колдовской силой, запросто подчиняя своей воле людей. Зыркнет такое пугало в глаза – и пропал человек, превращаясь в послушного перепуганного раба. И вроде терять уже нечего, а страх тот на веки вечные вбит. Семен тяжело вздохнул и опустил жену на пружинистый мох. Думал, вырвал у судьбы долечку счастья, а оно вона как вышло… Аксинья в себя не пришла. И хорошо, без мучений умрет…

Над ними нависли корявые тени, ваары заговорили между собой на протяжном, напевном, совершенно не сочетавшемся со страшными харями языке.

Один подступил ближе и небрежно пихнул человека ногой.

– Ноис улос, лиеро, – в голосе слышалось презрение.

– Олемме уставалиса, синулле, коир, – добавил второй, и оба рассмеялись смехом, похожим на перестук стеклярусных бус.

– Весело, падлы? – обиженно буркнул Семен. – Ну-ну, веселитесь, скоро бошки вам откромсают.

– Зачем ты тащишь с собой мертвеца, грязная тварь? – спросил по-русски ваар, непривычно коверкая и растягивая слова.

– Живая, живая она, не трогайте. – Семен попытался закрыть Аксинью собой, но беспомощно завалился на бок и шумно проблевался ваару на украшенные костяным бисером и янтарем сапоги.

– Ликанен ротта! – выругался облеванный под смех сотоварища и вскинул непривычное оружие – зазубренный клинок на длинной рукояти – над бедовой Семкиной головой. Ну вот и конец. Кончился раб божий Семен…

– Одорта. – Ваар вдруг оборвал смех. – Викаа ханесса он итаин.

Смертоносный клинок застыл, словно лесной воздух вдруг уплотнился и удержал острую сталь. Ваар, остановивший собрата, гибко присел на корточки и потянул носом, принюхиваясь к Семену.

«Ну вот, значит, сожрут», – обреченно подумал Семен. Всякому ведомо, чудь на подобные пакости – огромные мастера. Нет у них ни жалости, ни чести, ни стыда. Падальщики по сравнению с ними – божьи овечки. Набег вааров подобен всепоглощающему пожару. Застарелая ненависть вспыхивает негасимым огнем: вспарывают животы, сжигают живьем, рубят на части, насилуют всех без разбора, упиваясь воплями жертв, оставляя после себя лишь пепел и горы обезображенных тел.

– Хён он эпакуоллут, – выдохнул чудин и отшатнулся от Семки.

– Эпакуоллут? – неверяще переспросил второй.

– Капиналлинен, си йока эн куаллут. Эт вои каскеа.

Семен не поверил глазам. Ваары, богомерзкие твари, созданные лишь пытать, убивать и разрушать, пятились от них, опустив оружие и упершись взглядами в сырую траву.

– Вы чего, мурла поганые, брезгуете? – ошеломленный Семка пополз следом за ними. – Стойте, суки!

Но ваары уже исчезли в подлеске. Были и нет, даже ветки не дрогнули – словно туман сдуло налетевшим ласковым ветерком. Семен подавился хриплым смешком. В тот момент он еще думал, что сам Господь отвел от него в тот час большую беду. Семка верил. Хотел верить. И лишь много позже понял, что лучше бы тогда, на заросшей лесной дороге, чудь убила странного человека с женщиной на руках. Идущего подальше от Бога навстречу терпеливо ждущему Сатане.

Обжитые места начались верст через пять после встречи с ваарами. Сначала Семка приметил на обочине старый рассохшийся поклонный крест-голубец. Такие ставят в местах, где божьей помощью удалось избавиться от напасти, или над могилами путников-христиан, если нет возможности увезти на погост. А еще такие кресты подальше от людских глаз ставят раскаявшиеся убийцы. Когда-то давно Семка сам вкопал такой на старом языческом капище. Десять верст пер на хребте, сквозь болота и лес. Хотел прощение через искупление получить. Вышло совсем хреново, видать. Вот и этот голубец напоминал о былом. Доски крыши растрескались и поросли влажным мхом, грубо вырезанный распятый Христос почернел и утратил человеческие черты. Совсем недавно возле креста кто-то был: на заляпанной восковыми подтеками перекладине торчал огарок тонкой свечи.

Чуть дальше по дороге встретилась вырубка – пни еще белели свежими спилами и сочились липкой пахучей смолой. Бревна увезли, в подсохшей грязи остались глубокие следы тележных колес. Хворост прибран и сложен огромными кучами. Совсем скоро люди вернутся, и тогда вырубку охватит огонь, золу и пепел вобьют в землю летние проливные дожди, а следующей весной мертвая гарь расцветет изумрудным ковром сочной травы. Темный лес, полный страхов и нечисти, отступит на еще один крохотный шаг.

Семка повеселел – где-то рядом было человеческое жилье. Деревня, а может, и вовсе село. Там накормят, обогреют и приютят. Авось даже сыщется лекарь. А если не лекарь, то бабка-знахарка точно, живо на ноги поднимет настоями, отварами да молитвой. Себя не жалко, как на собаке все заживет, волосы и зубы – не главное, не был красавцем, нечего и начинать. А вот за Аксинью страшно, вместе с дитем. Ничего у Семки не осталось, только они. Если сгинут, останется только в омут шагнуть. Он резко остановился, в воздухе плыл горьковатый запах печного дымка. Семка принюхался, аки пес, закрутил головой. Запах был слабенький, почти неуловимый, но Семен чуть не запрыгал от радости. Где дым, там и люди. Он заметался по дороге, едва не упал и вдруг увидел неприметную тропку, убегавшую в нахмуренный лес. Дымком явственно тянуло оттуда, и Семен не раздумывая свернул на тонкую стежку. Больше всего боялся, что не дойдет, что силы закончатся, он уронит жену, упадет сам и уже никогда не поднимется. И останутся они лежать на поживу лесному зверью, опосля и малой косточки не найдут. Обжигающая жажда вырвать у смерти жену и единственное дитя заставляла Семку идти, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, все больше сгибаясь под тяжестью ноши и роняя алую от крови слюну.

Дымный запах становился все гуще, осязаемей, стелясь в прелой лесной тишине почти по самой земле. Тропка бежала затейливыми изгибами, ныряя во влажные, заросшие папоротником овражки и обходя ямины со стоячей водой. Огромные вековые елки, покрытые плесенью и лишаем, застилали серое небо над головой. Впереди обозначился белесый просвет, и Семка остановился, замер настороженным зверем. На рожон переть не привык, мало ли что впереди, может, пряничный домик с милой хозяйкой-старушкой, а может – разбойничье логово. И неизвестно, что хуже. Он с превеликой осторожностью опустил Аксинью возле приметной высоченной сосны. Жена застонала, открыла глаза и прошептала:

– Ты куда?

– Осмотреться надо, – ответил Семен. – Я мигом.

– Хорошо. – Аксинья закусила губу, не привыкнув спорить с супругом.

– Оглянуться не успеешь, я уже тут, – подмигнул Семка и нырнул в сумрак подлеска. Заложил дугу саженей в полста, держа просвет на виду, продрался сквозь бурелом и припал на одно колено на краю небольшой округлой поляны с раскоряченной аккурат посередке почерневшей избой. Низенькой, скособоченной, ушедшей в землю по единственное крохотное окно, с крышей, заросшей мхом и мелкими кривыми березами. Для полного счастья не хватало курьих ножек, потому как Баба-яга там тоже была. Возле двери ковыляло, переваливаясь с лапы на лапу, чудище, тощее, узловатое, косматое, с крючковатым носом и едва различимыми глазками. Семка невольно перекрестился. Чудище обрядилось в драный сарафан и к пущему омерзению пыталось заниматься насквозь человеческими делами: дотащило ведро воды, брякнуло под ноги, уселось на деревянный чурбан возле сколоченного из кривых досок стола и принялось что-то неуклюже толочь в деревянной, покрытой грязью и копотью ступке. О случившемся с хозяевами лесной избушки лучше было не думать. По хребту пробежала противная дрожь. Уйти, пока не поздно? Но ведь какая-никакая, а крыша над головой, может, припасы какие остались. Семка решился и, пригнувшись, перебежал поляну, прижался спиной к иссохшему срубу. Ладонь на топорище вспотела, сердце билось пойманным зайцем. Он осторожно выглянул за угол. Страшилище горбилось спиной к Семену, продолжая исступленно брякать в ступке и чуть слышно ворчать. Человека не чуяло, и это внушало надежду. Семен подкрался вплотную и что есть сил саданул топором по шишковатой, обросшей редкой сальной шерстью башке. Слабость в руках подвела, и удар пришелся вскользь, чиркнув по черепу, срубив острое мохнатое ухо и увязнув в плече. С треском лопнула кость. Чудище взвыло и повалилось на стол, ступка отлетела, разбрызгивая вонючую дрянь. Сдохни уже! Семка вырвал топор и принялся остервенело колотить по чему попало, не давая твари опомниться. Лезвие входило как в тесто, хлестала черная кровь. Чудище оборвало дикий вой и обмякло, бесформенной грудой упав на траву. Только задние лапы подергивались. Вблизи тварь оказалась страшней: косматая, покрытая наростами, клочковатой шерстью и редким пером. От жуткой вони слезились глаза. Семен пошатнулся на ослабевших ногах и чуть не упал. И тут же резко обернулся, уловив надсадненький скрип. Дверь в избушку отворилась, на пороге застыло второе уродище, ряженое в человеческие обноски, до мелочей схожее с первым, разве размером поменьше. Пугало изумленно выкатило глазища, издало перепуганный вопль и бросилось обратно в избу. Семка рванулся следом, с грохотом сшиб подвернувшуюся под ноги бадью и оказался в теплой, пропитанной запахами полыни и жженого волоса полутьме. Тварь привалилась к перекошенной печке и кричала, закрывая морду когтистыми лапами. На миг показалось, что в жутком крике проскальзывают человеческие слова. Удивляться времени не было, Семка подскочил в два громадных прыжка и саданул топором прямо в лоб. Череп треснул, чудище охнуло и завалилось назад, сметая с полок вдоль стен крынки и глиняные горшки. Семен, не полагаясь на удачу, рубанул еще дважды, пока уродливая башка не повисла на тоненьком ремешке. Вскинулся, тяжело дыша, весь взмокший, готовый ко всему, и устало опустил извозяканный в крови, скользкий топор. В избе больше никого не было, и спрятаться негде: от стены до стены сажени три, две лавки с ворохом одеял, стол с приставленными чурбаками да сложенная из булыжников пузатая печь. Земляной пол утрамбован и присыпан соломой, под потолком густо навешены сушеные веники. Жить можно. Семка Галаш обрел новый дом. Прогнивший, окровавленный, заваленный трупами, но, видимо, к этому стоило привыкать.