Чтение онлайн

Я подскочил к двери и замер. Полагаю, что в подобной ситуации мысль моя должна была бы лихорадочно заработать, но, если говорить правду, после всего пережитого этой ночью и после всех мучительных и тщательных размышлений мой мозг был не в состоянии не только работать, но даже шевелиться. Я стоял, не двигаясь с места, словно превратился в соляной столб, как жена Лота. За целые десять секунд ни одна вразумительная мысль не пришла мне в голову. Только один импульс овладел мной, один-единственный и неодолимый: бежать! Но бежать было некуда. Это наверняка Ройал, этот холодный и спокойный, несущий смерть человек с крошечным пистолетом в руке. Это наверняка Ройал, и он ждет за дверью. Он знал, что я уходил. Он заходил ко мне в комнату, увидел, что меня нет, и понял, что я заодно с Яблонски. Понял он и другое: я обязательно вернусь в этот дом — ведь я проник в него с такими трудностями и опасностями совсем не для того, чтобы удрать из него при первой возможности. Видимо, он решил, что я, уже вернулся, а может быть, даже видел, как я возвращался. Но тогда почему он так медлил?

Ответ на этот вопрос мне тоже был известен. Ройал знал, что когда я вернусь, то буду ждать прихода Яблонски, решив, что тот ушел по какому-то личному делу. Вернувшись, я должен буду оставить ключ в замке и Яблонски будет вынужден стучать… И вот Ройал стучит. Он рассчитал, что, прождав Яблонски два часа в тревоге и беспокойстве, я брошусь сразу открывать дверь на первый же стук, и тогда он всадит мне между глаз одну из своих пуль. Ибо если они знают, что я работал вместе с Яблонски, то они понимают и то, что я никогда не соглашусь проделать для них ту работу, которую они мне предназначили. Следовательно, от меня никакой пользы. Более того, я представляю для них определенную опасность, и поэтому остается одно — пустить мне пулю в лоб, так же как это было проделано с Яблонски.

И тут я снова подумал о нем, представил его труп, стиснутый стенками грубо и наспех сколоченного ящика, ставшего для него гробом, — и мой страх исчез. У меня почти не было шанса выжить, но я не боялся. По-кошачьи пробрался в комнату Яблонски, схватил бутылку виски за горлышко, так же неслышно вернулся в свою комнату и тихонько вставил ключ в замок двери, ведущей в коридор. Ключ повернулся почти бесшумно, и в тот же момент я опять услышал стук — на этот раз немного более громкий и более настойчивый. Под этот стук я тихонько отворил дверь, поднял бутылку над головой, готовый нанести удар, и осторожно высунул голову в коридор.

Коридор освещался всего одной тусклой лампочкой, находящейся в другом конце, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы увидеть, что фигура, стоящая у двери Яблонски, не была вооружена. И что это был не Ройал… Это была Мэри Рутвен. Я опустил бутылку и неслышно скользнул обратно в комнату.

Через пять секунд я уже стоял перед дверью комнаты Яблонски и, имитируя хриплый голос последнего, спросил:

— Кто еще там?

— Откройте, пожалуйста! Это я, Мэри Рутвен. Откройте поскорее!

Я быстро впустил ее в комнату. Мне, так же как и ей, совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ее в этом коридоре. Сам я стоял за дверью, когда она входила, а потом быстро закрыл за ней дверь еще до того, как она успела разглядеть меня в тусклом свете, падавшем из коридора.

— Мистер Яблонски, — заговорила она быстро и настойчиво шепотом, — я должна была прийти… Просто должна… Думала, что никогда не избавлюсь от Гунтера, он сейчас заснул но может проснуться каждую секунду.

— Только не спешите и не волнуйтесь, — также шепотом и продолжая имитировать голос Яблонски сказал я. Но, имитация эта была очень и очень плохой. — Зачем я вам понадобился?

— Потому что мне больше не к кому обратиться… Вы — не убийца и даже не мошенник… Мне все равно, что про вас говорят… Вы не такой… У вас такое доброе лицо… Вы хороший человек… — А девушка, оказывается, была проницательной, и ее женский инстинкт, или чутье, или называйте это как хотите, позволили ей увидеть гораздо больше, чем увидели генерал и Вайланд. — Вы должны помочь мне… нам, просто должны! Мы попали в беду.

— Мы?

— Да. Я и папа. — Пауза. — Откровенно говоря, насчет моего отца я не знаю. Может, он и не попал в беду… Может быть, он заодно с ними, с этими… этими злыми людьми. Но… но все это так не похоже на него. Может, он просто вынужден быть с ними. О, я не знаю. Ничего не знаю. Может, они имеют над ним власть, страшную власть. — Я поймал отблеск на ее светлых волосах, когда она мотнула головой. — Он… он всегда был такой добрый и прямой, а сейчас…

— Только не волнуйтесь, — сказал я снова. Я не мог больше подделываться под голос Яблонски, и, если бы она не была так взволнована и встревожена, она сразу бы обнаружила обман. — Какими фактами вы располагаете?

В соседней комнате я оставил включенный электрокамин, дверь между этими комнатами была открыта, и я был уверен, она скоро обнаружит, что я не Яблонски. Одни мои рыжие волосы быстро бы меня выдали. Я повернулся спиной к свету.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказала она. — Мы потеряли свободу. То есть мы можем передвигаться как хотим, мы не заключенные, но мы никогда не принимаем решения сами. Или, точнее говоря, папа решает за меня, а за него решает кто-то другой. Нам не разрешается действовать самостоятельно. Папа не разрешает мне писать и посылать письма, если не прочтет их сам, или позвонить по телефону, или поехать куда-нибудь без Гунтера. Этот тип сопровождает меня даже тогда, когда я иду в гости к друзьям — например к Моллисонам. Папа сказал мне, что меня якобы хотят похитить. Я не верю этому, но если это правда, то Саймон Кеннеди — наш шофер — гораздо надежнее Гунтера. Я никогда не могу остаться одна. Когда я нахожусь на Икс-13, то не могу покинуть ее, когда захочу. В этом доме на окнах моей комнаты решетки, а Гунтер ночует в прихожей, чтобы следить…

В своем волнении, страстном желании, наконец-то, выговориться и сбросить с себя непосильный груз того, что накопилось в течение последних недель, она подходила ко мне все ближе и ближе. Вот она совсем рядом, почти вплотную, ее глаза уже привыкли к темноте. Последние слова произносились очень медленно и, не закончив фразы, она задрожала. Ее правая рука стала медленно подниматься к приоткрывшемуся рту, глаза распахнулись и сделались такими огромными, что почти вылезли из орбит. Судорожный вдох. Это была прелюдия крика. На этой прелюдии все и кончилось. В подобной ситуации кричать все равно не полагается. Одной рукой я зажал ей рот, а другой обхватил за талию еще до того, как она пришла к решению, что ей делать. Несколько секунд она сопротивлялась с удивительной энергией — правда, в данных обстоятельствах, может быть, и не с такой уж удивительной, — а потом вся обмякла, как подстреленный кролик. Я был захвачен врасплох и испуган: я думал, что давно прошла пора тех времен, когда молодые леди падали в обморок от страха. Возможно, я недооценил ту странную репутацию, которую я сам себе создал, может быть, не учел, какой шок может испытать человек после того, как он целую ночь готовился, к последнему отчаянному поступку, прожив до этого несколько недель в постоянном страхе и напряжении. Как бы то ни было, но она не притворялась. Она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но тут мной овладело какое-то необъяснимое чувство, я не мог вынести мысли, что она будет лежать на кровати, где был убит Яблонски. Я снова поднял ее и перенес на кровать в моей комнате.

У меня был неплохой опыт по оказанию первой медицинской помощи, но я ничего не знал о том, как приводить в чувство молодых леди. Подсознательно я чувствовал, что предпринимать какие-либо действия опасно, а так как это чувство подкреплялось моим невежеством, я решил, что будет легче всего предоставить ей выйти из своего обморока самой. Правда, я не хотел, чтобы это случилось без моего ведома, ибо она могла поднять на ноги весь дом. Поэтому я и сел на край кровати и направил свет моего фонарика на ее лицо, но так, чтобы он не ослеплял ее, когда она начнет приходить в себя.

Поверх шелковой голубой пижамы на ней был стеганый халат из голубого же шелка. Домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой она перевязала на ночь свои густые блестящие волосы, была голубой.

В данную минуту лицо ее было изжелта-бледным, как старая слоновая кость, и в этом лице не было ничего, что позволяло бы назвать его красивым, но думаю, что, если бы это лицо не было красивым, мое сердце в этот момент не стало бы биться учащенно и проявлять другие давно забытые признаки эмоциональной жизни, которых сердце мое не знало уже три года, долгих и пустых, а тем более проявлять в таком экстравагантном виде. — Лицо Мэри Рутвен словно растаяло в тумане, а перед моим взором вдруг вновь возник камин в собственном доме и домашние тапочки. Но между нами по-прежнему стояли проклятые двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным мужчиной в мире, один вид которого заставил ее лишиться чувств от ужаса. И я отбросил мечты прочь.

Она шевельнулась и открыла глаза. Я почувствовал, что прием, который я использовал с Кеннеди, сказав, что сзади фонаря держу наготове пистолет, имел бы в данном случае печальный результат. Поэтому я взял одну из беспомощных рук, бессильно лежавших на одеяле, и, склонившись над девушкой, сказал с мягким укором:

— Эх, глупышка! Зачем же делать такие штучки! — Что подсказало мне правильный тон, я и сам не знаю. Может быть, удача, а может быть, инстинкт, а может быть, и то, и другое вместе. В ее широко раскрытых глазах больше не было страха, а только недоумение. — Убийца не станет держать в своей руке руку жертвы и не станет успокаивать ее. Возможно так поступают отравители, но беспощадные убийцы так не поступают.