Чтение онлайн

— Что, расхотела спасать жизнь этим дебилам? — спросил Лин.

— Филлип же сказал, что я пьяная.

Мой смех вышел похожим на перестук костей — ни грамма мяса для смягчения звука. Злобным, бездушным.

Я смерила присутствующих взглядом, скрипнула зубами и побрела к дверям.

— Я ничего больше не могу сделать. Я устала.

— Не надо тебе уходить, — повторил Фаиз.

Как будто достаточно просто вернуть меня на поводок, и все будет хорошо. Он тоже говорил сочувственно. На самом деле даже чересчур, его голос просто сочился сочувствием. Я смотрела на него и видела, как сострадание мало-помалу утекает, обнажая раздражение, злость, отвращение — давние, как память о нашем первом школьном знакомстве.

— Я серьезно.

Я ничего не ответила на это.

— Пойдем, Лин.

— Кошка! — Фаиз по-прежнему пытался помириться. Слишком плохо пытался. Слишком поздно.

Я не стала оборачиваться.

Звуки шагов выдавали геометрию их перемещений. Шорох ткани: Талия движется по колоколообразной кривой, Фаиз шаркает за ней, отставая на четверть такта. Шаги Филлипа были четкими, но неторопливыми, звучали громко. Один лишь Лин шел так, словно грехи не гнули его к земле, он следовал за мной почти бесшумно.

На середине пути он сказал:

— А знаешь что? На хрен.

Вот и все предупреждение. Лин перешел с шага на бег, и, обернувшись, я увидела, как он тянет руку к фате Талии. Его пальцы вцепились в тонкую, отливающую перламутром ткань, в бусины по краям. Фата превратилась в лоскуты, похожие на клоки бледной кожи, просвечивающие, мягкие, как ресницы. Торжествующий вопль Лина задохнулся, не успев родиться из горла.

В этот раз она ничего не стала прятать — тварь под фатой Талии. Моя девушка из зеркала. Я не смогла запомнить ее лица, потому что запоминать было нечего. Черные волосы щупальцами обвивали бесформенный кусок мяса. Ни единой черты. Только догадки. Только гладкая плоть и ухмыляющийся рот, растянутые до предела красные губы, черные зубы и запах чернил. Пока я стояла, вытаращив глаза, кимоно Талии начало истекать цветом, розовые и золотые ручейки устремились с каждого слоя ткани, пролились в пыль у ее ног, и осталась лишь белизна, цвет дорогого мела и кости, выложенной пропечься на солнце.

Прежде чем кто-либо из нас сообразил закричать, охагуро-бэттари засмеялась.

— Кто… что это за дрянь?

Фаиз издал звук, какого я никогда прежде не слышала: вой застрял в его легких и вырывался наружу судорожными вздохами. Кицунэ обернулись. Притворство закончилось. Нарисованные тэнгу приблизились отрывистыми скачками, перепрыгивая через стыки сёдзи, — стая глумливых мультяшек. Фаиз грохнулся на пол, по-крабьи попятился назад, ругательства булькали в его непослушном горле.

Филлип трижды перекрестился в неправильном направлении, прежде чем сообразил, что делает, глаза его превратились в два блюдца с белой каймой вокруг радужки. Сквозь щели в стенах, там, куда добирались лучи фонаря, я различала смутное, плавное шевеление в коридоре.

— Говорил же я вам, что в нее вселятся призраки и мы все окажемся в жопе, — заявил Лин с, пожалуй, чересчур глубоким удовлетворением.

Мертвая девушка, тварь, прикинувшаяся Талией, подменная невеста Фаиза, белая, точно кусок воска, теперь уже не смеялась, а тихо кокетливо хихикала. С наигранной скоромностью прикрыв рот рукавом, опустив подбородок, она двинулась к Фаизу; с каждым ее шагом он отползал назад, всхлипывая, мотая головой.

— Суэномацуяма нами мо коэнаму…

— Что за хрень она несет? — хрипло прошептал Фаиз.

— Чувак, ты серьезно? Мы оба китайцы. Кто у нас Филлип, я без понятия. — Голос у Лина стал истерически-тонким, он ткнул пальцем в Фаиза: — Но японцы в семье только у тебя.

— Что-то про гору. — Я сглотнула. Я слишком окоченела от страха, чтобы его поправить. Я тоже говорила по-японски, еле-еле, но в критической ситуации мозг мобилизовался. — И… кажется… про обещание.

— Уже зацепка. — Филлип с перекошенным лицом принялся копаться в телефоне, пытаясь наскрести хоть какие-то ошметки сигнала. Руки его тряслись. — Я нашел… твою мать, не грузится, сука. Да что такое… ах ты зараза.

— Суэномацуяма нами мо коэнаму, — вновь произнесла мертвая невеста, на сей раз без напе­вности.

Ее весть была неотложной, ее голос истерся, словно она слишком долго кричала во мраке.

И тут слова вспомнились, наполнили мой рот:

— Если б я разлюбил, из сердца твой образ исторгнул, на просторах морских поднялась бы волна до неба, выше кручи Суэномацу[15].

— Что за бред? — удивился Лин.

— Это стихотворение. Фраза, которую она повторяет, из стихотворения, — сказала я. — Она до сих пор ждет своего суженого. Все эти годы она питалась надеждой на его возвращение.

— Или это, или она иронизирует, — заявил Лин. — И это, доложу я вам, меня напрягает, потому что звучит как идеальное описание злющего затраханного призрака. — Он помолчал. — Или злющего призрачного затраха.

Я попыталась подавить отчаянный приступ безумного смеха. От этих звуков телефон выскользнул из трясущихся пальцев Филлипа и стукнулся экраном об пол. Во все стороны полетели осколки стекла. Охагуро замерла, точно сломанная заводная игрушка. Ни звука дыхания, ни единого движения мускулов. Свечи омывали эмалевую кожу сине-золотым светом.

— Зараза, — повторил Филлип.

Мы застыли, уставившись на наше привидение.

Девушка тонко, по-птичьи, вскрикнула, и кицунэ на стенах ответили великолепно слаженными бесшумными аплодисментами. Их шерсть от носов до загнутых кончиков хвостов блестела винно-красным. Их глаза подернулись молочной пленкой глаукомы. Я не могла отвести от них взгляда.

Тут охагуро разразилась смехом.

— Где Талия? — прошептал Фаиз.

Охагуро замолчала и дурашливо склонила голову набок.

— Где Талия? Где, мать твою, Талия? Куда ты ее дела, поганая… — Фаиз поперхнулся на последнем слове, но придушенное «сука» все равно прошелестело в воздухе. Он неловко расправил плечи, он весь блестел от пота, из носа, изо рта, из глаз — отовсюду текла прозрачная жижа и поблескивала на подбородке. — Верни ее назад. Верни. Ее. Назад. — Слова слипались, мучительно закручивались у него во рту. Он повторял их снова, снова и снова, пока не вытравил из этого рефрена весь смысл, пока они не превратились в несущийся из его утробы хрип: — Верни ее назад. Верни ее назад. Верниееназад. Вернзавернзавернза.

— Господи, чувак! Что ты… — начал Филлип.

Фаиз ударил ее.

Кулак вонзился ей в грудь, вошел в нее. Не было ни хруста, ни влажного щелчка разламывающейся кости, вообще никаких различимых звуков. Была лишь мягкость. Тело охагуро согнулось от удара, поглотив руку Фаиза до локтя. На секунду я подумала, что под слоями белого шелка у нее спрятан рот, что в следующий миг мы услышим, как Фаиз вопит от невыносимой боли.

Но он лишь смотрел на нее во все глаза:

— Пожалуйста…