Чтение онлайн

Джорди расцвел беззубой улыбкой.

– А, ты любишь ее, да? Ты помнишь, что наша Пеппи не носит трусиков?

Прикрыв сыну уши, Уинстон задумался, как противопоставить душеспасительной литературе Иоланды авторов своего разлива. Он представил, как вырывает книгу из рук жены, бросает на ковер и перебивает ее феминистические чувственности тестикулярными, мачистскими текстами. Порция сутенерской прозы от Айсберга Слима или Дональда Гойнса могла бы восстановить равновесие полов в их отношениях.

– Уинстон! – завопила Иоланда.

– А, что?

– Посмотри на ребенка?

Джорди ввинтился под рубашку Уинстона и принялся мять и сосать пухлую отцовскую грудь. Иоланда пришла в бешенство.

– Ты видишь? Видишь? Мальчику уже год, а он даже не понимает, кто есть кто из его родителей.

– Он знает, что я его папа, – ответил Уинстон, вытирая слюни с соска.

– Тогда он не знает, для чего папа нужен, потому что ты целыми днями где-то шляешься!

Выдохнувшись, Иоланда потерла переносицу.

– Уинстон, что ты собираешься делать?

Уинстон ничего не ответил и повернулся за мужской поддержкой к Джорди, который оседлал его бедро. Но сын, казалось, вопрошал: «Да, ниггер, что ты намерен делать?»

При виде грустного личика ребенка у Уинстона внезапно включились инстинкты домашнего умельца. Ему вдруг захотелось починить текущий кран, подмести тротуар перед домом, проверить, не расшатались ли детские решетки на окнах. Его предупреждали, что рождение ребенка многое изменит. Сделает его более ответственным. Не таким импульсивным. Уинстон поклялся, что отцовство не переменит его, по крайней мере не надолго. По опыту других отцов-неудачников он знал, что послеродовая совестливость держится примерно год. После этого все возвращалось на круги своя, даже с большим усердием, чем прежде: Мне надо детей кормить, брат, детей, блин, кормить. Какой смысл изменяться человеку, если обстоятельства остались те же? Будь ты трижды ангелом в аду, это все равно ад. Уинстон вытащил из кармана листовку Вильфредо Сьенфуэгоса.

Он снова прочел призыв: «Остановим насилие». Зачем?

Иоланда взъерошила жирные волосы Уинстона и поцеловала его в щеку.

– Уже не ляжешь?

Уинстон кивнул.

– Оставь мне немного денежек на кино.

– Только не читай Джорди про Пеппи Длинныйчулок. Еще сделаешь из него любителя белых девочек.

Иоланда почесала затылок.

– Я могу завтра доверить тебе ребенка?

– Конечно!

– Никакой выпивки, никакой травы. Джорди – твой сын, а не какой-нибудь знакомый из твоей программы реабилитации.

– Говорю тебе, это не повторится. Господи, одна татуировка!

Когда она повернулась, чтобы уйти, Уинстон ухватил ее за пояс, притянул к себе, как йо-йо, и вытянул губы для поцелуя на ночь. Иоланда не заставила себя ждать. Потом губы Уинстона в несколько влажных чмоков перепорхнули с губ Иоланды на ее грудь. Обследуя кончиком языка отвердевший сосок, он накрыл ртом ареолу и медленно сжал губы. Язык оросила струйка молока. Иоланда застонала от боли и удовольствия.

– Ты ела на обед arroz y habichuela con pulpo [8] в кафе у Далии?

Иоланда тряхнула головой от удивления и заехала ему по уху. Уинстон поднял руки, купаясь в самообожании.

– Я разбираюсь в грудном молоке. Мне бы выступать в телике. Я мог бы сосать женские груди и отгадывать, что тетки ели на завтрак. Вот это была бы работка! «Яичница с сыром и луком, блины с голубикой, слегка смазанные маслом».

– Завтра не облажайся с дитем.

– Одна наколка!

Зевая, Иоланда скрылась во тьме коридора.

– Спокойной ночи, Борзый.

– Не смей видеть сны о Джорджо Джонсоне!

Уинстон усадил Джорди получше и прицелился пультом в темный прямоугольник телевизора. Тот включился с благодарным щелчком. На экране мальчик болезненного вида играл с кем-то в мяч. Камера переключилась на крупный план. На бледном лице выделялись две черты: высокие бугристые скулы и полупрозрачные, как мушиные крылья, веки, испещренные варикозными капиллярами. Ссохшуюся голову ребенка прикрывала бейсболка размеров на пять больше, чем нужно. Камера «отъехала» и кто-то кинул парню бейсбольный мяч. Тот неуклюже поймал его двумя руками в совершенно новую перчатку-ловушку. Отправив мяч обратно, мальчик повернулся к камере:

– Меня зовут Кенни Мендельсон, мне десять лет, но у меня хрупкие кости восьмидесятисемилетней женщины и прическа, как у пациента химиотерапии.

– У тебя еще есть чувство юмора, – вставил Уинстон, наклоняясь к Джорди. – У чувака это… как называется эта болезнь? Старохрычит или что-то такое.

Уинстон опасливо поднял все конечности Джорди по очереди, выискивая в подмышках и других углублениях странные пятна или высыпания – все, что может быть признаком подобной врожденной болезни.

– Держись, чувак, – сказал он телевизору. – Я-то знаю, что такое – повзрослеть раньше времени.

Он провел рукой по спинке сына, считывая выступающие косточки и складочки жира, как знакомый текст, набранный азбукой Брайля. Уинстон миновал плечо и остановился на правой ключице, где зелеными печатными буквами по молочно-шоколадной коже Джорди было выведено: «Бомба!» Он вздохнул.

– Бомба! Блин, никто уже даже не говорит «Бомба!»

Остается надеяться, что с возрастом тату сойдет. Как бы то ни было, светлокожие дети годам к пяти темнеют…

Следующий блок социальной рекламы был посвящен программе «Старшие братья». Лысый черный актер, которого Уинстон помнил по эпизодическим ролям в давно закончившихся телесериалах, шел по улице размеренным властным шагом. Он подошел к молодому черному парнишке в полосатой рубашке поло, положил руки ему на плечи и заговорил поставленным опереточным баритоном:

– Указать путь в среде, лишенной ориентиров, – моральное право, нет, даже священный долг каждого афроамериканского мужчины. Не так ли, Кларенс?

Кларенс посмотрел на его подбородок и улыбнулся.

– Да, сэр!

– Покажи им, чему я тебя научил.

– Сейчас?

– Да, сейчас.

– Как-то в полночь, в час угрюмый… [9]

Молодой Кларенс принялся декламировать предельно сокращенную версию «Ворона» По, кстати, вполне прилично, лишь долю секунды помедлив перед «завесами пурпурными» и к завершению перейдя на подобающий мрачный пафос:

– И душа моя из тени, что волнуется всегда, не восстанет – никогда!