Чтение онлайн

– А ты, по-моему, мало что смыслишь в жизни, – отрезал Сева, лишь отчасти смягчив слова улыбкой.

– Хорошо. Отлично!

– Надо подумать. – Сева пропустил саркастическую холодность Лориных слов. – И, возможно, кое-что разузнать. Сведений маловато.

Лора застонала:

– Давай хоть пять минут не будем говорить о моей бывшей свекрови?

Сева сделал большие глаза, и в их радужных оболочках отразилось теплое сентябрьское солнце.

– А ты изменилась сегодня, – сказал он. – Совсем другая. Не то проснулась, не то осмелела. Мне нравится. Так чем ты хочешь заняться?

Вид у него стал до невозможности многозначительный и плутовской. Невероятно, как этот человек может так быстро переключаться, перестраиваться? В прошлой жизни он явно был авантюристом или мошенником.

А может, фокусником.

Подслушав ее мысли, Сева поднял с тротуара несколько каштанов, выбрал те, что побольше и покрасивее – точь-в-точь красное дерево с лаком, – и принялся жонглировать. Причем получалось у него здорово.

– Ума не приложу, где ты научился еще и этому! Если сможешь ехать на мотоцикле, продолжая вытворять такие вот штуки…

– То буду похож на циркового медведя, – подхватил Сева. Словил четыре каштана одной рукой и как ни в чем не бывало сунул их в карман Лориной куртки.

Астанина воспротивилась: «Эй, ну что ты творишь?» – стараясь не подать виду, что заметила, какие горячие у Севы руки. Даже сквозь ткань.

17.39

Промчаться по Городу на мотоцикле… Лора давно подозревала, что не стоять в пробках и на любом светофоре быть первой – это несравнимо ни с чем, но теперешняя поездка даже превзошла ее ожидания. Конечно, нет никакого шлема, мощь железного зверя под пятой точкой, ветер в лицо: были бы у нее длинные волосы вместо пепельного ежика, и она была бы похожа на героиню фильма. А впрочем, какие они с Севой герои? Смешно. Но все равно держать его, прижиматься грудью к его крепкой спине оказалось приятно и даже отчего-то волнительно, и когда двигатель мотоцикла замолчал возле Пушкинской, Лора вздохнула почти разочарованно.

– Я так понимаю, – уточнил Корнеев, – ты устроила себе выходной?

– Скорее, перерыв, – спокойно, без иронии пояснила Лора. – К вечеру нужно будет возвращаться к работе.

Они медленным шагом направились вдоль бульваров. Возле памятника Пушкину ждали друг друга люди, назначившие встречу по общемосковскому обыкновению, маленькая девочка в желтом комбинезоне руками ловила листья в воде фонтана.

– Скажи, почему ты стала заниматься извозом? – полюбопытствовал Сева.

– С судимостью не так-то легко устроиться. А есть что-то надо.

– Ты могла бы чинить тачки. У тебя это неплохо получается.

– А тут платят больше.

Сева остановился и, требовательно заглянув Лоре прямо в глаза, спросил:

– Скажи правду.

И она, как зачарованная, выпившая сыворотку правды, тут же произнесла:

– Я люблю людей. Мне интересно наблюдать за ними. Они все разные. И всем больно. Так я не кажусь себе… ущербной.

– Ты часто им помогаешь, – пробормотал Сева убежденно.

Лора заколебалась:

– Не уверена, что кто-то кому-то может помочь. Не думаю.

– А я не думаю, – серьезно проговорил Сева. – Я знаю. Только человек может помочь другому человеку. Не время. Не место. Только человек. Мы все связаны, более того, я постоянно ощущаю, почти вижу, как мы будто держим все вместе что-то одно большое и неподъемное. Похоже на ту песню про атлантов… Только речь не о небе, о другом.

Несколько минут они брели плечом к плечу. Сева поддевал носком туфли ржавую и багряную листву, которую еще не успели вымести с тротуаров дворники. Кирпичная крошка, которой в сквере посыпали дорожки, прилипала к подошвам и поскрипывала. Из небольшой, безвредной по виду тучки начал сеять дождь.

– Зонта у нас, конечно, нет… Не промокнешь? – Сева с беспокойством оглядел Лору.

Та до самого подбородка застегнула «молнию» на куртке и отрицательно покачала головой:

– Нет. А вот та барышня попортит мех… Смотри. Актриса, что ли?

Лора указала на женскую фигурку, вжавшуюся в стену давно не ремонтированного особнячка на Страстном бульваре, по нечетной стороне. Даже не особнячка, а одного уцелевшего флигеля, прилепившегося к уродливому новострою. Закутавшись в серый меховой палантин, выглядела она в высшей мере странно, но, впрочем, Лора за годы, проведенные в Городе, видела предостаточно занятных личностей. Эта женщина определенно заслуживала внимания. Под палантином на ней было длинное темное платье, стилизованное под XIX век, из-под подола выглядывали симпатичные ботиночки на пуговках, тоже под старину. И только головной убор выбивался из давней моды: его не было вовсе. Тугие локоны, подобранные к затылку, струились на жемчужный мех. Примечательнее же всего были глаза, воспаленные, с безумным выражением, создать которое под силу лишь страданию. Сердце Лоры мгновенно отозвалось на сигнал бедствия, который всем видом подавала незнакомка.

– Девушка, вам помочь? – Она шагнула ближе. О, эта неповоротливость русского языка, высмеянная еще Грибоедовым: как обратиться к незнакомой особе женского пола? Сам поэт выбирал между мадам, мадемуазель и сударыней, но такие роскошества в прошлом. Подойдя ближе, Лора убедилась, что незнакомка не так уж молода, в ее чертах, искаженных душевной болью, не было присущей юности свежести или наивности, так что девушкой ее можно назвать лишь из нежелания обидеть. Незнакомка среагировала на звук голоса неожиданно: она испуганно отпрянула, и ее руки, затянутые в узкие перчатки выше локтя, взметнулись к горлу.

– Все в порядке? – продолжала допытываться Лора, ожидая втайне, что незнакомка вот-вот улыбнется, и окажется, что она актриса из «Театрального центра на Страстном», к примеру, и выскочила на улицу в сценическом костюме, чтобы купить кефира или сигарет. А боль в глазах – ну, роль не выветрилась из мозгов. Актрисы, они такие, говорят…

Но незнакомка молчала. Потом закашлялась тяжелым кашлем простуженного горла и запущенного бронхита. Лора и Сева озадаченно переглянулись. Одета она была для осеннего дня даже жарко – не говоря уж о том, что несовременно.

– Нет. Нет, мерси, – проговорила она, когда приступ стих. Несмотря на довольно обычное для Москвы сленговое «мерси», природное грассирование выдало в ней иностранку. – Нет, мерси, ничего не в порядке.

Она приблизилась совсем немного, но Лоре стали видны и ранние морщинки, и неаккуратная, скатавшаяся на щеках пудра, размазанная не иначе, как во время рыданий. Ее губы были красны, но не от помады: так терзаешь губы собственными зубами, стремясь сдержаться, чтобы не расплакаться. И прежде чем Лора предложила хоть какое-то свое участие, иностранка тихо вздохнула и заговорила, запинаясь, сбиваясь, словно не замечая ни ее, ни Севу:

– Я видела, видела его, и теперь мне ничем уже не помочь. Это так больно… Мне говорили, надо мной смеялись, но я… я ничего не могу сделать. Это судьба. Это навсегда. Моя жизнь кончена теперь… Они смеялись, а она, эта женщина… Я видела ее у окна. Я смотрела со двора, смотрела на нее, а она смотрела на меня. Я стояла под окнами, на морозе, и видела, как она изгибает свою шею, подставляя его поцелуям. Каждый из них – как раскаленное железо к моему сердцу, к моим глазам. Этот суар [14] , этот свет, эти свечи, этот ослепительный блеск ее диамантов… Я потеряла все. Ужасная женщина, жестокая женщина! И он… как он мог так со мной обойтись? Я ведь люблю его… Мы столько вместе преодолели… его родные… все общество! Я смогла все. Но не удержать его… Теперь все равно, что со мной станется. Почему, почему любовь не защищает нас от горя, почему, Mon Dieu [15] , ты так несправедлив?.. Теперь уж я все видала в этой жизни, больнее мне уже не будет никогда. Какая же это боль!..