Чтение онлайн

И на этой ярмарке Кэри нашла часы… а еще деревянного пса, вырезанного столь умело, что казался он едва ли не живым.

…белое блюдо, которая расписала старуха, она сидела на платке, подогнув ноги, и на коленях ее стояли дощечки, а на дощечках - глиняные плошки с красками. Рисовала старуха пальцами, и это само по себе казалось волшебством. Кэри же, взяв Брокка за руку, прижавшись к плечу, смотрела, как распускаются под темными распухшими пальцами цветы.

И блюдо несла бережно.

Это блюдо было ей дороже всего заводского фарфора…

…она замолчит. Закроется обидой.

И будет права.

Брокк потер глаза, которые горели.

– Выпей, - Лэрдис подала высокую кружку.
– Ты ничего не ел…

От сытости потянет в сон, и объективных причин не спать у Брокка нет, но… страшно закрыть глаза, кажется, стоит на миг расслабиться, и произойдет непоправимое.

Уже произошло.

– Выпей, - повторила Лэрдис, вкладывая кружку в руки.
– И успокойся. Я поняла, что ты мне больше не рад.

– Прости, но…

– Не прощу, - она присела рядом.
– Но пойму. И не стоит переживать, я не собираюсь докучать тебе. В конце концов, мужчина, пытающийся завоевать женщину - это нормально. А вот женщина, которая, позабыв о гордости, бегает за мужчиной, - это… смешно. А я ненавижу быть смешной.

В кружке оказался кофе, крепкий, едва ли не до черноты, с тонкой нотой шоколада и кардамона, с толикой толченого кунжута.

– Если я скажу, - Лэрдис смотрела мимо него, в окно, за которым не было ничего, помимо бескрайней дикой синевы, - что сожалею о… нашем расставании. И о том разговоре, ты поверишь?

– Нет.

– Правильно. Не следует верить женщине. Мы… слишком непостоянны. А когда кажемся иными, то… это лишь часть игры. К слову, я рада, что решилась.

– На что?

– На полет, - она поднялась и, прикрыв рот ладошкой, сказала.
– Но все-таки он утомителен. Не проводишь до каюты?

Нет.

И да. Ему придется играть в гостеприимного хозяина, по нотам приличий, нарушить которые здесь и сейчас немыслимо. В узком коридоре Лэрдис зябко поводит плечами.

– Полагаю, просить тебя помочь с одеждой не следует?

– Не следует.

– Жаль, - она накрыла ручку двери ладонью.
– Когда-то ты весьма ловко с ней управлялся… но иди, не смею задерживать. Я угадала, отказавшись от корсета, а с остальным как-нибудь справлюсь.

Следовало уйти, но Брокк медлил.

Любит ли он ее?

Помнит, да. Ее сложно забыть, она - осколок металла, что вошел в сердце и пробил насквозь. Остался, зарос живым, и сердце бьется, работает, но осколок не исчез.

И порой ворочается.

– Уходи, - шепотом произнесла она, потянулась к лицу.
– Уходи, пока я еще согласна тебя отпустить.

В тени коридора Лэрдис выглядит старше. Она потускнела, и Брокку хочется коснуться волос, убедиться, что и вправду утратили они позолоту, провести пальцами по щеке, влажноватой, утомленной, стирая пудру, ту самую, с тонким ароматом лаванды.

Вернуться в прошлое.

Вернуть.

Навсегда и… вместе до самой смерти, чтобы в один день…

И будь, что будет.

…не будет ничего, кроме пустоты.

– Уходи, - она сама касается его. Пальцы замирают на висках, дрожат, словно Лэрдис замерзает. И запах сладкий нежный запах… - Я не хочу тебя отпускать…

…снова игра, но на сей раз без него.

– Прости.

Он отступает, разрывая прикосновение.

Отступить, оказывается, просто. Сожаления нет. И раздражения тоже. Обида и та ушла, расплавился железный осколок, освобождая.

Эта женщина, которая все еще ждала, была чужой.

Она улыбалась, виновато и растерянно, словно сама не в силах была поверить, что он, Брокк, и вправду готов отступить. И протянутая рука, замершая в воздухе, падает, теряясь в складках пышной юбки.

– Наверное, это правильно, - ее плечи поникают.
– У тебя своя жизнь… и смешно было бы ждать иного. Ты и без того дал мне многое…

– У тебя своя жизнь… - его слова - лишь эхо сказанного Лэрдис.

– В ней не осталось ничего, - она сама пятится, спиной касается двери и руки прячет. Выглядит растерянной и… жалкой?
– Если бы ты знал… впрочем, хорошо, что не знаешь. Жалость унижает.

– Понимаю.

Затянувшийся разговор.

Струна из слов, которой давным-давно следовало бы разорваться, и все-таки разрыв этот пугает неотвратимостью. "Янтарная леди" дрожит, дрожь ее передается Лэрдис.

– Я смешна?

– Нет.

– Смешна… и твой друг это видит.

– Инголф? Он мне не друг.

– Не важно… я могу притворяться сильной… и равнодушной… я ведь хорошо умею притворяться, если ты помнишь, конечно.

– Помню.

…знает. И почти восхищается новой ролью, которая наверняка дается Лэрдис немалым трудом.

– Порой я сама забываю, где я настоящая… потом вспоминаю, конечно. Или мне лишь кажется, что вспоминаю… и думая о нас, я… я ошибалась, но некоторые ошибки нельзя исправить, верно?

– Пожалуй.

– Иди уже… не заставляй меня передумать.

Идет. И струна натягивается до предела, она рвется беззвучно, но еще болезненно, и Брокк, отведя взгляд, сбегает. Ему немного стыдно и за свой побег, и за облегчение, которое он испытывает. Все, что должно было быть сказано - они сказали.

…он сказал. Но был ли услышан?

Брокк все-таки, наверное, придремал, потому как, очнувшись от прикосновения стюарда, увидел потемневшие окна. И долго не мог понять, о чем говорит человек, а он как назло разговаривал шепотом.

Город в двух часа ходу?

"Янтарная леди" идет по ветру? И с хорошей скоростью?

На капитанском мостике подали крепкий кофе, от которого в голове слегка прояснилось, и Брокк, устроившись в низком кресле, пил медленно, тер одеревеневшую шею, разминал руки, которые болели обе и одинаковой тянущей болью. А под ногами сгущалась темнота. Она подбиралась вплотную, но отступала перед огнями кормовых фонарей. И носовой, мощный, пробивал сгустившийся воздух.

Город лежал на холмах, рассеченный клинком реки, неравномерный и уродливый. Расползалась язва Нижнего города, черная, грязная, со струпьями заводов и фабрик, окутанная желтым дымом, будто гноем. И веером расступались улицы Верхнего.