Чтение онлайн

Жёлудь проглотил пилюлю насчёт эльфов, хотя в силу происхождения относил себя к высокородным. Он был рад, что ситуация обернулась в его пользу. Не зря на совесть покормил Хранителя перед гулянкой!

— Найдём пацанский кабак и оттянемся, — утешил он друга. — Я тут знаю «Жанжак».

Но в «Жанжак» они не попали, все столы были заняты. Тогда пошлялись по проспекту Льва Толстого, поплёвывая сквозь зубы на панель, заглядывая под шляпки барышням и понося через губу чмырей, которых задевали плечом, да свернули на проспект Воровского и незаметно дошли до широченной улицы Куликова, по которой тоже гулял народ, со стороны Спасской расфранченный, со стороны Пролетарской попроще.

— Винная пивная Мар Кабернеса «Томная ночь», — прочёл заскучавший Михан.

— Вот теперь айда, — оживился Жёлудь. — У меня в глотке пересохло и бабосы карман жгут.

— Только что ныл про дорогие билеты, — подначил Михан. — Забыл, дурень?

— Не ссы, засранец, я угощаю, — подмигнул вдохновлённый приятными воспоминаниями молодой лучник. — За ночными бабочками потом пойдём. Всё будет грамотно, тут тебе не на танцполе лапти ронять. Это Пролетарская сторона!

Разливнуха гудела. За стойкой стоял пожилой мясистый пивень, осаждённый питухами и петухами. Не исключено, что это был сам маэстро Мар. Прямоугольное нездешнее лицо его с крупным носом и полуопущенными тяжёлыми веками налилось пунцовым, видать, знал толк в красненьком. Он медлительно двигался и размеренно кивал на реплики посетителей, а руки так и мелькали, наполняя из оплетённых бутылей прозрачные стаканы, толкал их клиентам, принимал монеты, отсчитывал сдачу.

Не решаясь отвлекать маэстро, парни сели за столик у стены, которых в большом зале было достаточно — завсегдатаи предпочитали общаться с хозяином и своей компанией.

Из проёма за стойкой выплыла грузная потаскуха в засаленном фартуке, с цигаркой на губе, окинула зал намётанный взглядом, подвалила к парням.

— Здесь только вина, мальчики, — хрипловато известила она.

— Литр? — спросил Жёлудь.

— Чего там, два! — Михан не отводил глаз от низкого выреза фартука, в котором бугрились подтянутые лифчиком загорелые прелести официантки. — Неси такого и сякого, какие есть самые нажористые.

— Мавродики не принимаем, — официантка одарила ухмылкой извозчика, завезшего пассажира в непонятное, которая должна была сойти за примирительную улыбку. — Вы здесь новенькие. Деньги сразу показываем, мальчики.

— В превосходное место ты меня завёл, — пробурчал Михан, провожая глазами виляющую корму потаскухи. — Обещал пацанский кабак, а нас как лохов приняли.

К концу первого литра он сказал:

— А место ничего, и вино хорошее.

К пятому стакану он молвил:

— Уютно здесь. Надо бы такое заведение в Новгороде найти, чтобы с вином, а не с пивом.

— Найдёшь, — великодушно обещал Жёлудь. — В Новгороде греки, а где греки, там вино. И симпозиумы, — добавил он, хихикнув.

— К чёрту симпозиумы. Примут меня в дружину, я сразу женюсь. Буду жить в Великом Новгороде на полных правах, понял, дурень!

— За женитьбу! — поддержал Жёлудь.

Хрустнулись стаканами.

Михан, у которого от темы женитьбы в кальвариуме закрутились соответствующие шестерёнки, выловил шлындающую меж столами официантку.

— Скажи, уважаемая, — от креплёного вина голос у него сел как у заправского колдыря. — Чё как тут насчёт девок?

Потаскуха окинула их быстрым расчётливым взором.

— Девок не держим. Идите в Шанхай. Через улицу и налево, там дома с красными стенами. везде китайцы. Девки сами подойдут.

— Слышь, а что за мавродики такие ты заворачивала? — ухватил Михан официантку повыше локтя, кожа у неё была жёсткая на ощупь как засохшая тряпка.

— Пусти, мальчик, — хихикнула потаскуха, наработанным в кабаке движением потянув руку на себя и вниз, так что хватка молодца ослабла, и чуть двинув локтем по кругу, накрыла запястье стажёра, стряхнула пальцы. — Мавродики, — объяснила она, достав из кармана фартука голубую бумажку, — это такие фантики, которые продаёт отец Мавродий. Храм Блаженных вкладчиков накупил акций железной дороги и выпустил под их обеспечение свои ценные бумаги. Обещают, когда паровоз пустят, железка станет приносить прибыль, которую между держателями мавродиков как-то поделят. Вот и накупили все, кому не лень. Мавродиками даже зарплату дают в иных конторах. Мы ими натрескались по уши. Мару железка ни к чему, в дивиденды он не верит, а толку с фантиков никакого не видно, оптовики их не берут. Мар велел мавродики к оплате не принимать. Не обижайтесь, мальчики, с вас только монетой. Принести ещё?

— Благодарю, уважаемая, нам пора в Шанхай, красавицы заждались.

Михана с вина повело неожиданно крепко. Казалось бы, всего литр усадил. С пары кружек пива только развеселился бы, а тут вона как. Вино — зелье сладкое как греческая смоковница и коварное как греческая баба.

— Чё-т' ты рано набрался… Ранний! — Жёлудь не сдержался и захохотал.

«Как дурак», — подумал он чуть погодя.

— Тебя-то самого убрало, — дубина, — язык у Михана молол справно, а ноги не слушались. — Нешто… чего делается… Осяду в Великом Новгороде, заведу свою пивнуху с метаксой и винами.

Они брели по задворкам, где очутились незаметно для себя. Только что вроде подымались из-за стола и плелись через зал к еле видимой сквозь табачный дым двери, а сейчас как-то сразу оказались на улице, которую улицей-то назвать было нельзя, в слякотном каком-то переулке без дорожного покрытия.

— Во мы дали, — Жёлудь старательно дышал полной грудью, свежий воздух помогал осознавать себя. — Слушай, Ранний, тебе не рано лавку открывать? Ты вроде хотел в дружину идти, да и твой стартовый капитал в чужих карманах по большой дороге ездит.

— Я в дружину пойду! — Михан замычал как обиженный бычок. — Послужу светлейшему князю, оженюсь, — похоже, эта мысль крепко засела у него в голове. — Денег награблю, остепенюсь, дом, детишки, пороть буду. Стукнет мне лет сорок, тогда я со службы уволюсь и открою винный подвал. А может у грека какого отожму! — пришла ему в голову бодрящая мысль.

— Вдруг не срастётся? — едко спросил Жёлудь. — Никакая баба не пойдёт за такого засранца. Деньги ты всадишь в азартные игры, потому что куража у тебя через край, а предприимчивостью отцовской ты отродясь не блистал. Наживёшь к сорока годам, как Сверчок, десяток рубленых ран и елду на гайтан.

— Тогда и не жить мне! — топнул Михан и скрипнул до боли зубами.

— Сам себе выбрал, Ранний, — утвердил приговор судьбы Жёлудь с характерным эльфийским прононсом.

Прозвучало так, словно высказался сам председатель Садоводства меряющийся величиной Хирша доктор физико-математических наук Актимэль, чья клубника самая крупная. Михан кивнул, сурово и серьёзно.

Переулок вывел друзей к тупику. У забора мочился мужик, опершись рукой о доски и не обращая ни на что внимания. Михан подкрался и хлопнул его ладонями по ушам. Мужик вскрикнул и упал лицом вниз в мочевую лужу.

— Такъ! — утвердительно сказал Михан.

— Во ты злыдень, — вздохнул молодой лучник, который в этот вечер никому не желал плохого.

— Нефиг ссать. Темнота друг молодёжи, в темноте не видно рожи, — объяснил сын мясника и плотоядно оскалился.

— Пошли в китайский квартал, — потянул Жёлудь. — Мы по ночным бабочкам загулять хотели.

— По красавицам, — настаивал на своём стажёр, беспомощно озираясь, с трёх сторон были стены. — Куда отсюда идти? Веди, ты у нас Иван Сусанин.