Виноград идет по городу, заглядывает в окна,время спать, но время дорого, время так бесповоротно.Виноград кислее ревеня, бьют часы на старой ратуше.Время жить, да мало времени, что ни вечер, так пора уже.Разрешили бога ради нам, успокоили, не трогали.Улыбнись мне, виноградина, бестолкового предлога лизамечая, запоздалая, сверкающая, самая,обними меня, усталого, упругая лоза моя.Виноград идет по городу, заплетя дорогу винную,время выпорото, вспорото, выгибая шеи львиные,гривы тянет до луны свои, мы и сами дали корни бы,да не хочет думать мыслями тьма немая, заоконная.Постараемся зажмуриться, как дойдем до поворота мы.Виноград минует улицы, фонари стоят сиротами.Что забыть, когда не вспомнить нам, по ночам не чуя холода.Воздух морщится оскоминой. Виноград идет по городу.
«Остановите музыку, я выйду…»
Остановите музыку, я выйду,не мне считать вороновую чернь,в стране потерь строке послушно лыко,а головам до шапки дорастине позволяет каменное небо,я вдаль смотрел, и не было меня,и пули милые летели мимо,и девочка смеялась у ворот.Остановите музыку, я пьяный,мне воздухом налили рукава,смешно упрямым пальцам вниз ронятьна клавиши, на кривиши стальные,в стране потерь ведру не нужен дождь,дома растут, как мальчики, внезапно,остановите музыку, я выйду,остановите музыку совсем.
«Я отмою от цветов твое страшное лицо…»
я отмою от цветов твое страшное лицопоцелую черный лоб обниму тебя навзрыдгде глаза твои сейчас где чудесный вкусный ротпочему не говоришь нам так нужно говоритьты не помнишь как любил гладить волосы твоипел тебе читал тебе приносил тебе попитьне осталось ничего кроме неба и любвикак теперь прикажешь жить как теперь прикажешь жить
«Волк в овчарне, следы случайного божества…»
Волк в овчарне, следы случайного божества.Белые, глядящие вверх цветы.Гудящий чайник. Утром ничего не говорит Москва.Москва в руках торжествующей гопоты.Москва принадлежит предателям, дуракам,сволочи, у которой все пальцы давно во рту,поэтому не за вас поднимаю свой тяжелый стакан,синеющий на свету.Рука печальная все не решается помахать,и на причале только и смех, что блицразличает, чтобы фотографию угадать,такая, наверное, особенность у столиц —кроить по образу, когда образ нынче одинборца со свободой за собственные права.Как получилось, настойчивый господин,что у тебя на дворе не растет трава?Утром лица белы, да голоса красны.Рельсы остры, масло еще в цветке.Время вставать, десять часов весны.Время гулять погоду рука в руке.Время кружить по городу вальс-бостон,воздух пить, набираясь случайных сил.Слушать, как нежно за голубым мостомпесню поет буксир.
«Пошто и вам с берданом на боку…»
пошто и вам с берданом на бокупоющим пиво пьющим краковянкускачи мой конь ужасную скакуа на рассвете вышли обезьянкиоставив избы пить сырой тумантопор забыв схватился за баян тыа жить-то где любезная шарман?как обессудить вышние загулызабавы пороха протертый доломанвисит в углу унылый как акулачто мы ловили в прошлую сиреньтакого воздуха что падаешь со стулапошто и вам глазами набекреньрассвет встречая в кресле у каминазакрыть бы их да батюшка мой леньмне даже водки выкушать вломинутогда иди сюда моя феминаи шелк волос и взрыв твоих колен
«Живые татушки гуляли по траве…»
живые татушки гуляли по траветы прошептала мокрое привелуна открыла полное окнопришло давноа на запястье отмечает часжелезный жук и он один из насего глаза как камушки блестятусы свистята я все пью работаю и пьюя i love you ни капли не прольюмой покер сдан но утонул в репьедурак крупье
«А окно заиндевело…»
А окно заиндевело.Холодно, налей мне чаю.Я скучаю без ватрушки.Снег такой прозрачно-белый.Принеси мне одеяло,я замерз.Помнишь, под окном стоялипять берез.Тонкие такие, нежные.Бело-черные стволы.Листья все давно осыпались,такая, брат, зима.
«Суматоха на дворе. Пьет вино Пуанкаре…»
Суматоха на дворе. Пьет вино Пуанкаре.Синий свет издалека льет ленивая река.Колокольня чуть дрожит. Хочется еще пожить.Мне в Венецию пора. Там густые колера.Упаду с ее моста, где вода как береста.Где студеный упокой. Где я стану никакой.
«Несчастная страна убогих и лукавых…»
Несчастная страна убогих и лукавых.Соборные стихи прочитаны с листа.Возьми еще вина. Душа его на травах.Слова его сухи. Судьба его чиста.Какое солнце нам осветит день кромешный?Какие звезды нам закатятся в рукав?Возьми еще вина. Добавь живой черешни.Другого и не знал, себя не отыскав.Пойми свою печаль, себя не изувечив.Собрался – уходи. Тебя уже здесь нет.Не любишь – обещай. Возьми вина на вечер.Оставь. Не береди. Живешь в другой стране.
Аэроплен
На аэродроме шум, Туполев пьет, Лавочкина позвали,чтобы поправил его расшатанную антресоль,а я болею, едва дышу, в раскаленном моем подвалехрустит под ногами соль.Она растет пластинами, как положено,лиловой сливой, солнце жмуря в каменном кулаке,а в небе летает восторженное мороженое,выпадая ягодами в пике.Туполев, носом суров, обликом алюминиев,что мешает пиву заглянуть в скромный стакан,несколько строк, и на конструкторе выступят кольца инея,вива чудовищным старикам.Лавочкин сидит на себе, как на дереве,седой хвост его рассыпался на ветру, как тальк.Из толпы механиков доносится песня стерео,что к утру превратится в пустой гештальт.Ферма моих звуков, запах знакомой коровы,чарка пламенного молока в постель.Скажи, базука, будет нам полвторого,или опять позовем гостей?Обними меня, Лавочкин, за недетские плечи,небесная хворость моя еще молода,путь новый так безнадежно млечен,холоден, как вода.Лети меня, Туполев, туда, обратно,я остаюсь навсегда в дорогой глушиголубого снега, умноженного стократнона малиновый звон души.
Времена года
Хочешь, подарю тебе палые листья,дождь отдам наперегонки с июлем,дерево, которое так смолится,страну, которую мы еще завоюем.Хочешь, отдам тебе небо в алмазах,в кофейную осень убегу лосем,а если меня горячим медом намазать,стану опять милым и безголосым.И страну, которую мы понимаем,давно запретили, не вставая с постели,хочешь, я стану сам себе маемрасцвету там, где листья все облетели.Подарю тебе рябины спелые гроздья,золотых лисичек в корзину тебе кину,а утром к нам пожалует одна гостья,и я запою, как положено арлекину.Стены ответят молчанием беспокойным,дождь вынет молнию из почерневших ножени зарежет страну, которой уже не помним,пощадив людей, которых забыть не можем.
«Когда мне душно, когда воздух исчезает…»
Когда мне душно, когда воздух исчезает.Когда скучно тлеют последние фонари,я ищу опухшими, слезящимися глазамирусские словари.Они бывают совершенно разными,английскими, идишами и фарси.Иногда даже заразными,как из тухлого озера караси.Они бывают необыкновенно вкусными,податливыми на откус.А бывают обиженными и грустными,темными, как тунгус.Я листаю их бережно,выписываю номера страниц,понимая, что их не заменишь наярость сверкающую вечерних зарниц.Я не читаю ни одного словаря, ятолько с ними вполголоса говорю.Сами знаете, что некоторые доверяютрусскому словарю.
«Яблоку некуда падать…»
Яблоку некуда падать,яблоко стоя заснуло,в яблоке том червячокв белой пушистой пижамке,в яблоке домик прекрасный,солнышко алое светит,некуда, некуда падать,стоя заснуло, устало.
«И хворь твоя обречена на вырост…»
И хворь твоя обречена на вырост,и на глазах упругая иваность,Россия плачет Волгой и Окой,ты кто такой?Зачем пришел, весь в шелковых лосинах,ты знаешь, почему послали все нах,а мы пошли, не ведая стыда,горит слюдапод солнцем неумеренно пригожимостановись злопамятным прохожим,которых лет и волку не скажи,плывут моржи,но в животах ни деток, ни икорки,а на востоке в бешеном восторгеодин мужик другому угодил,наладил дил,и стало все – как в банке, как в Париже,на улицы отправились алеши,веселые, веселые они,горят огнино нас с тобой совсем не освещают,горят вовсю и родины не чуют,и новую не вырастить траву,живем в хлеву,и хворь твоя, что песней напевала,летела в дверь и оставалась белой,Россия плачет бедными детьми,а это мы.