Чтение онлайн

Народ прибывал и прибывал со всех концов аула, в стороне собрались девушки и поглядывали на поющего из-за своих тяжелых покрытий — кто из-за края пуренджика, кто поверх ящмака, а кто из-под руки. И до чего же были красивы их глаза, блестевшие издалека, как звезды.

А бахши пел:

Песни начались, когда солнце перевалило за полдень, и продолжались под звездным небом до самой полуночи. Никто не ушел из-под старой чинары, никто не переменил своего места, никто не шевельнулся… Кайгысыз смотрел на нохурцев, завороженных музыкой, и думал о волшебстве искусства, которое заставляет забывать горе и нищету, дает людям силы бороться с судьбой.

Наконец, музыка смолкла, народ разошелся по домам, а друзья-семинаристы все еще лежали под чинарой, молча глядя, как поднимается в бархатном небе созвездие Улькера и тянет за собой Три звезды…

Когда Атабаевы вернулись в Ташкент, они услышали печальную новость: неблагонадежный студент Кайгысыз

Бабаев родом из аула Мене, который начальство не уважает и о царе говорит плохо, подлежит исключению. Нохурские доносы подкрепили решимость учительского совета.

Наступили тревожные дни для Атабаевых. И тут случилось неожиданное: Мухаммедкули думал, что он в одиночку будет бороться за своего друга и вместе с ним покинет в знак протеста семинарию. Но оказалось, что он не один: студенты не дали в обиду Кайгысыза, собрали сходку и написали письмо, что если их туркменского товарища изгонят из семинарии, то вместе с ним уйдут и все выпускники.

Это был первый выпуск Туркестанской учительской семинарии. Пойти на риск политического скандала администрация не решилась, и дело об Атабаеве было прикрыто. Но только не в тайных канцеляриях жандармского отделения: Кайгысыз Атабаев родом из аула Мене уже имел в охранке свою персональную папку.

Можно ли наглядеться на море?

Привыкшему к простору пустыни Кай-гысызу видимое однообразие казалось бесконечно разнообразным, полным неповторимых подробностей. Волна находит на волну, изгибы гребешков, пузырьки пены каждый раз по-новому складываются, и это неуловимое, незаметное беглому взгляду различие создает картину бесконечного движения жизни. Жизнь волн морских — жизнь барханов пустыни… Кайгысыз стоял на вершине горы, позади великолепного, как мавританский замок, вокзала. Там, внизу под ногами Красноводск, грязный, пропахший рыбой город, зажатый между морем и горами. Жалкий вид с горы — россыпь одноэтажных домишек, две пристани — одна из них пароходного общества «Кавказ и Меркурий», другая — «Восточного общества», да чахлый городской сад: похоже, что дети, играя в песочек, натыкали увядшие веточки между овальными и круглыми клумбами. Скучный вид… А если еще вспомнить, что в этот притиснутый к бесконечным водным просторам город пресную воду привозят в цистернах из Баку и вдоль улиц выстраиваются длинные вереницы женщин с ведрами, — совсем невесело делается. А если к тому же подумать о собственной участи…

Не от хорошей жизни занесло Кайгысыза в Красноводск. После окончания Ташкентской учительской семинарии его и Мухаммедкули направили учителями русско-туркменской школы в Мерв.

Молодые учителя, приехавшие из столицы Туркестана, вызвали к себе в маленьком городке большой интерес, что не замедлила отметить полиция. Было состряпано очередное дело, в котором утверждалось, что Кайгысыз и Мухаммедкули собирают в чайной народ и рассказывают непристойные истории о муллах и ишанах, говорят, что те держат народ в темноте. Среди знакомых Атабаевых были и местные богатеи, которые тоже стремились приобщиться к просвещению. Нападки на первых туркменских учителей могли показаться местной знати оскорбительными и полиция не решилась арестовать Атабаевых. Их только перевели из Мерва в Бахарден. Тихий, пустынный Бахарден. И еще четыре года провели неразлучные друзья в этом забытом богом и людьми, глухом городке.

Три года они оба учительствовали в одноклассной Бахарденской школе, а на четвертый Кайгысыз даже был назначен заведующим, но к весне вспомнили, что по приказу Министерства просвещения инородцы не могут стоять во главе школ, и его снова перевели в учителя. Это было оскорбительно. Как можно мириться с этим, не протестовать? Кайгысыз подал в отставку, покинул школу.

Что теперь делать? Возвращаться в Мене, где нищенствовал со своей семьей Гельды-терьякеш? Кайгысыз не смог бы справиться теперь с дехканской работой, да и не хотел этой беспросветной крестьянской доли.

Началась полоса скитаний. Прежде всего Кайгысыз поехал в Красноводск. Там наверняка не хватает людей. Порт и железнодорожный узел, перевалочный пункт для всех грузов, идущих в Среднюю Азию, край рыбный, нефтяной… Так ему думалось в пыльном мертвом Бахардене, так казалось и Мухаммедкули.

А все получилось иначе, чем думалось. В уездном управлении отказали, даже не дослушав. В управлении же-лезной дороги погнали с порога. Не нашлось дела и в железнодорожных мастерских, не нужны были туркмены и в морском порту. Там полным-полно поденных грузчиков, понаехавших из Баку безработных.

И вот после целого дня унизительных поисков и просьб он забрел на вершину горы, на минуту отвлекся от скучных забот, глядя на синие дали. Там, за бухтой, виднелся островок, острым глазом можно было различить на нем какие-то строения. Аул? Аул посреди моря? Разве бывает такое? Неподалеку от Кайгысыза, опершись на посох, стоял застывший, как изваяние, старик.

— Что там такое? — спросил Кайгысыз, показывая на островок.

— Кизыл-су, — пожал плечами старик, удивляясь, что кому-то неизвестно этакое знаменитое селение. — Поселок рыбаков.

— Понятно, понятно…

— Конечно, понятно, — проворчал старик, — хотел бы я знать, что тут может быть непонятного?

— Как видно и город назвали в честь островка.

— Так оно и было.

Может, поискать счастья в Кизыл-су? В Красноводске найти работу труднее, чем разыскать иголку в сыпучем песке. Завтра же надо поехать в Кизыл-су.

Твердое решение всегда придает бодрости. Кайгысыз поужинал хлебом и чаем в убогой чайхане на окраине города, лег спать.

Трудно уснуть на полу, на грязной кошме. В комнате народу — ногу поставить некуда. Нестерпимая духота, клопы кусаются, как дикие звери. Кайгысызу не спалось. Спасаясь от нудной бессонницы, он прислушался к негромкому разговору соседей по ночлежке,

— Значит, говоришь, не здешний? — слышался густой бас.

— Иомуд я. Мой дом в Гаяли.

— А где же этот Гаялй?

— На востоке. Недалеко отсюда.

— Как можно ночевать в такой дыре, если дом близко?

— Жду утреннего поезда.

— Собрался ехать?

— Только куда ехать-то? Где удастся заработать на хлеб, чтобы дети не голодали, туда и поеду.

Наступило долгое молчание, слышался храп из дальнего угла. Затем басовитый парень, будто обдумав обстоятельно свой вопрос, снова завел разговор:

— Почему же на родине нельзя заработать? Скудные края?

— На родине? На моей родине — воды целое море и океан рыбы. Только закрыто для меня море.

— Не умеешь плавать?

— Хочешь доплыву до Кизыл-су?

— Так в чем же дело?

— Нет у меня ни баркаса, ни снастей. Работал на хозяйском баркасе за половину улова, окрутил шельмец— стал работать за треть, а потом за четверть, а когда я заупрямился, и вовсе в шею вытолкал. Дети мои сидят голодные, почтеннейший…

— Так, значит?

— Вот и еду на заработки,

— Заработки, значит?

— А чего тут смешного?

— А разве не смешно? И я про себя тоже самое могу рассказать.

— Это как же?

— А так, что в огромном Чарджуйском уезде не нашлось для меня ни пяди земли, ни глотка воды.

— Подумать только…

— На всем хозяйская печать. Запор даже на полноводной Аму-Дарье.

— Нет, ты скажи мне, как же так получается? Когда мы над своей землей станем хозяевами?

— Когда настанет конец света.