Чтение онлайн

— Мир похож на казан с сорока ручками, под которым всегда пылает огонь.

— Еще Махтумкули говорил… мир широк и есть в нем всякое дыхание, — подхватил старик. — Но я спрашиваю о нашем Советском мире.

— Наш Советский мир крепнет. Побывал я в Москве, слышал Ленина. Он сказал — будет много света в нашей стране… Правда, в горах не без волка, в народе не без вора. Вы лучше меня знаете проклятую беду нашего края — басмачи, которых покупает английская разведка. Особенно много басмачей в Фергане. Но вот и в моем родном Тедженском уезде объявился Ходжакули-хан.

— Щенок у матери учится лаять… Я не знаю выродка Ходжакули, но знал его отца. Сын, говорят, в отца, отец — во пса, оба — в бешеную собаку… Я хотел тебя спросить, Кайгысыз…

— Спрашивай, ага, спрашивай.

— Велика ли твоя власть в Ташкенте?

— Как тебе сказать…

— Говорят: «Лучше быть нищим в Египте, чем падишахом в Кенгане». Я бы на твоем месте не стал смотреть на этот Ташкент-Пашкент, а вернулся бы на родину. Мы бы тебе дали самую большую власть.

— Но ведь мы, коммунисты, работаем не ради власти!

— А тогда и подавно! Если бы ты был здесь, разве мы упустили бы Ходжакули?

В это время сквозь толпу протиснулась женщина. Слишком смело она держала голову, пришла без яшмака и громко, чтобы все на нее обратили внимание, сказала высокому начальнику:

— Хан, у меня есть просьба!

— Ха-ан? — удивился Атабаев и пристально посмотрел на женщину.

Ее круглое лицо с двойным подбородком блестело от пота, в волосах поблескивала седина, но ворот платья был расшит пестрее, чем у любой молодухи. Большие, как ведра, груди распирали шелковое платье, и казалось, оно вот-вот лопнет. Глаза бегали весело и игриво.

Не понравилась она Атабаеву и он твердо сказал;

— Я не хан…

— Какая разница… так начальник!

— В чем дело?

— Меня мучает муж.

— Кто он?

— Один ощипанный поливальщик, который не может сам себя прокормить. И ничего не может…

— Он бьет тебя, истязает?

— Пусть только попробует! Я отправлю ему в глотку все его последние зубы!

— Как же он тебя мучает?

— Ай… долго рассказывать! Мучает… Я уйду от него.

— А какое мне до этого дело?

— Да ведь власть в твоих руках?

— Но я же не могу заниматься семейными ссорами!

— А кто может?

— Есть суд, есть загс…

— Я не знаю ничего и знать не хочу! Не выправишь мне бумаги, не уйдешь отсюда!

— Ого!

— Знать не хочу ни твоего ого, ни твоего гого! — наступала бесстыдная баба.

И уже люди смеялись, — может, и в самом деле добьется своего эта женщина? Ведь ходят же слухи, что новые начальники не хуже баев — любят прятать у себя в доме разных блудниц, бегущих от старых мужей.

Неизвестно, как вышел бы из этой передряги Кайгысыз Атабаев, если бы не огромный, похожий на медведя, дядя, стоявший на площадке салон-вагона. Это был Абдыразак, которого старый друг вызвал к себе из Мерва. Поняв, что разговор с бедовой бабой пошел по мелочам, что называется, с кустика на травку, он спрыгнул на перрон и потянул друга за рукав. Атабаев резко обернулся.

— Сейчас же иди в вагон! Понятно? — громко сказал Абдыразак.

— Видишь, тетка, — рассмеялся Атабаев, — ты называешь меня ханом, а есть люди и постарше меня, поважнее,

— Разве Кайгысыз не ты?

— Ничего похожего. Вот — Кайгысыз! — он показал на Абдыразака.

— Так бы и говорил! — женщина повернулась к Абдыразаку. — Значит ты, товарищ Кайгысыз, и выправишь мне бумагу о разводе.

— Тут неудобно, — благодушно сказал философ. — Давай отойдем в сторонку и разберемся в твоей просьбе.

Но как только они оказались позади вагона, Абдыразак прикрикнул:

— Сейчас же отправляйся домой! И помни, что семья — дело серьезное. По капризу люди не расходятся. А если попробуешь еще затевать скандал, то я позову кой-кого, и тебя отведут в тихое место…

Женщина хотела было поспорить, но заглянув в свирепые глаза Абдыразака, бросилась бежать, и только ветер раздувал ее платок, как парус.

Исполком — все на той же Церковной площади; и раньше из этого скучного дома управляли всем уездом. И та же желтая почта, и та же белая церковь с зеленым куполом, а чуть подальше к реке, обозначенной ивами, — школа, где шесть лет учился Кайгысыз.

Почему-то стало грустно. Атабаев остановился и молча поглядел вдаль, в сторону школы. Деревья подросли, едва видно серое железо крыши. Двор, наверно, не такой уж чистый, как в те годы, некому подметать. А вон и старое дерево у окна Василия Васильевича… Давно нет Василия Васильевича, а чинара живет, что с ней сделается.

— Вспоминаешь детство? — спросил Абдыразак.

Атабаев вздрогнул, как будто его разбудили, ответил бог весть как вспомнившейся некрасовской строкой:

— И всё, что было в детстве, как на камне высечено, — оборвал он строку. — От каждого дерева, от каждого окошка идет тепло. Здесь на грифельной доске я первую букву нарисовал и получилось похоже на щипцы… Сказать по совести — хочется подойти к воротам школы и преклонить колени.

Абдыразак не выносил никаких проявлений чувствительности, по крайней мере — чужой.

— Ну, если так, придется и намаз прочитать?

— Может, и не намаз, а только вслух помянуть добром одного старого человека в синем мундире, того, кто с пастухом поговорил однажды вон за тем окном…

— Валяй — помолимся!

— Лучше не задевай меня, — засмеялся Атабаев. — Помни, что я сердар!

— Отец твой был сердар, а не ты.

— Говорят: дело отца священно для сына.

— Говорят: и от инера родится ублюдок.

Мурад Агалиев привык к этим дружеским колкостям Кайгысыза и Абдыразака, и он спокойно стоял за их спинами, но остальные, сопровождавшие председателя Совнаркома республики, переглядывались: им, верно, казалось, что двое почтеннейших мужей несколько тронулись умом и ссорятся, как мальчишки, не поделившие в игре бараньи косточки.

В исполкоме Атабаев пропустил в кабинет Агалиева только тех, кого посчитал нужным, и приказал запереть дверь. За столом Мурада он расположился, как у себя в Совнаркоме, — потребовал подробную карту уезда, выслушал короткий доклад военных. Его интересовали места расположения колодцев, — именно там и гнездились басмачи. Он крестиками пометил для себя на карте: Мамур, завод Узына, Елбарслы, Айноколь, Аткыран, Кырккую, подтянул к ним тоненькие карандашные линии, — и все почувствовали, что он собирается лично руководить операцией. У него был опыт ликвидации басмаческих банд в долине Ферганы — он знал, что у них отборные кони, на вооружении — английские одиннадцатизарядки и что на открытой местности они бесстрашно принимают бой, а потом внезапно и быстро уходят, тогда надо всё начинать сначала.