Чтение онлайн

– Послушай, - сказала Линди. – Иду Данливи запомнят, как одну из величайших актрис нашего времени.

– Ерунда. Никогда не слышал о ней, – я посмотрел на дату вырезки. Тысяча девятьсот двадцать четвертый год.

– Посмотри, какая она хорошенькая, – Линди показала мне другую вырезку.

На ней была изображена красивая темноволосая женщина в старомодном платье.

В следующей вырезке было что-то про свадьбу.

На смену вырезкам о фильмах пришли статейки о младенцах. Юджин Данливи Уильямс родился в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, Уильбур Стэнфорд Уильямс - в тысяча девятьсот двадцать девятом. Страницы были испещрены замысловатыми надписями, и местами проложены прядями золотистых волос.

Вырезка от тысяча девятьсот тридцатого года гласила: «Банкир Стэнфорд Уильямс свел счеты с жизнью».

– Он убил себя, - прочитав, воскликнула Линди. – Выпрыгнул из окна. Бедная Ида.

– Он, наверное, был одним из тех парней, которые потеряли все в 'экономическом кризисе двадцать девятого года'.

– Ты думаешь, они жили здесь? – Линди провела пальчиками по пожелтевшим страницам.

– Или, может быть, их дети или внуки.

– Так грустно, – она пролистала оставшиеся вырезки.

На них были еще несколько статей о Стэнфорде, фотография двух маленьких мальчиков, трёх-четырех лет, и ничего больше. Линди отложила вырезки в сторону и полезла вглубь коробки. Достала из нее другую коробочку, открыла ее и вынула бумажные салфетки, которые в ее руках превратились в пыль. В конце концов, она достала зеленое сатиновое платье. Зеленый был очень странным: что-то среднее между цветом мяты и денег.

– Смотри! Это же платье Иды с фотографии.

Она приложила его к себе. Казалось, будто на нее оно и было сшито.

– Тебе стоит примерить его.

– Оно ни за что не подойдет мне!

Я заметил, как она держала его за пожелтевшее кружево, мысленно примеряя на себя. Некоторые бусинки еле держались, а в целом оно выглядело довольно неплохо.

– Примерь, - сказал я. – Можешь спуститься вниз, если переживаешь из-за моего присутствия.

– Дело не в этом, - сказала она, покружившись, и побежала вниз по лестнице.

Я подошел к шкафу и вознамерился поискать что-нибудь интересное, чтобы показать ей, когда она вернется. В отделе для шляп я нашел цилиндр. Примерил его, но на моей чудовищной голове он держался плохо. Я отбросил его на диван. Нашел также пару перчаток и нарядный шарф. Они на меня - с трудом - но налезли. Наверное, у Стэнфорда были большие руки.

Я открыл еще одну коробку и обнаружил там граммофон и кое-какие пластинки. Уже собрался было их вытащить, но тут вернулась Линди.

Я оказался прав насчет платья. Оно было сшито по ее фигуре - именно фигуре, которую она почему-то всегда прятала под футболками и мешковатыми джинсами. Но сейчас, когда сатин и кружева подчеркнули каждый изгиб ее тела, я просто не мог оторвать от нее взгляда. И глаза ее, которые раньше казались мне серыми, теперь были практически одного цвета с платьем. Может быть, из-за того, что я не так много общался с девчонками, но выглядела она горячо. Изменилась ли она столь же сильно, как и я? Или она и раньше так выглядела, просто я не замечал этого?

– Распусти волосы, - сказал я, не подумав. А вдруг это прозвучало странно?

Она скорчила рожицу, но подчинилась, распустила волосы, и они рассыпались по ее плечам огненным водопадом.

Я уставился на нее.

– Боже! Ты такая красивая, Линди, - прошептал я.

Она засмеялась.

– Ну конечно. Ты думаешь, что я красивая, только потому, что… – она осеклась.

– Потому что я уродлив? – закончил я за нее.

– Я не это хотела сказать, – она покраснела.

– Не переживай за мои чувства. Я знаю, что я урод. Разве можно это скрыть?

– Но я, правда, имела в виду не это. Я лишь хотела сказать, что ты считаешь меня красивой, просто потому, что ты не знаком с другими девушками, которые еще красивее.

– Ты красивая, - повторил я, представляя, каково это - дотронуться до нее, какие чувства овладеют тобой, если провести рукой по холодному сатину и ощутить под ним тепло ее тела.

Нужно было прекратить думать об этом. Я должен контролировать себя. Если бы она узнала, как сильно я ее хотел, она перепугалась бы до безумия. Я держал в руках ее зеркало – то самое зеркало. И пока она рассматривала свое отражение, я исподтишка наблюдал за ней, за тем как рассыпаются по спине ее рыжие локоны. Она слегка подкрасилась: вишневая помада и розовые румяна. Впервые. Я себя уверял, что все это было из-за платья, ну не из-за меня же.

– В одной из коробок я нашел старый граммофон, - сказал я. – Можем проверить, работает он или нет.

– Правда? Вот здорово, – она захлопала в ладоши.

И я достал этот старый проигрыватель. На маленькой пластинке красовалось название «Голубой Дунай».

– Вот это, наверное, вставляется сюда, – поставил я иглу на пластинку. – А теперь покрутить.

Но когда я начал вращать ручку, мы не услышали ни звука. Линди выглядела расстроенной. А потом рассмеялась.

– Я в любом случае не умею танцевать вальс.

– Я умею. Мой др… – я замолчал.

Чуть было не проговорился, что как-то раз, когда нам было по одиннадцать, мой друг Трей - по указке своей матери - потащил меня в один местный клуб, на новомодные уроки танцев. Но вовремя спохватился.

– Однажды я видел уроки танцев по телевизору, могу показать тебе. Это несложно.

– Это легко для тебя.

– Тебе тоже трудно не будет, – я достал из коробки перчатки и шарф.

Мне хотелось дотронуться до нее, но я ни в коем случае не собирался поранить ее своими когтями. Я протянул ей руку.

– Можно пригласить вас на танец?

Она пожала плечами.

– Что я должна делать?

– Возьми меня за руку.

Она так и сделала. Я остановился, замерев на секунду.

– А другую куда? – спросила она.

– Положи мне на плечо. А я свою… – кладя свою руку ей на талию, я не отводил взгляда от окна.
– И просто повторяй за мной, - я принялся показывать ей самые простейшие шаги в вальсе. – Вперед, в сторону, сближаемся.

Она попыталась, но у нее ничего не вышло.

– Сюда, - я притянул ее к себе ближе, чем следовало.

Ее ноги прижались к моим. Я почувствовал, как каждый нерв, каждый мускул в моем теле напрягся. И молил бога, чтобы она не почувствовала, как бешено бьется мое сердце. Я продолжал направлять ее, и после пары попыток, она запомнила шаги.

– Музыки-то нет, - сказала она.

– Уже есть.

Я стал напевать «Голубой Дунай» и скользил с ней по комнате, среди стоящих повсюду коробок. Танцуя, мы слегка сбивались с ритма, и мне приходилось еще сильнее прижимать ее к себе. И нельзя сказать, что я уж очень возражал. Я заметил, что она подушилась какими-то духами, от их запаха, и от того, что я напевал мотив песни, голова у меня пошла кругом.