Чтение онлайн

— Потому что это все деньги, которые у меня есть, — ответила Надин. — Это все, что хоть когда-то будет у меня.

Бекки не смотрела на нее. Она положила ладони на стол и поспешно спросила, пока не исчезла отвага:

— Почему бы тебе не пойти на работу?

Наступила угрожающая тишина. Девочка слышала, как картофелина и нож для овощей полетели в раковину.

— Прости, как ты сказала? — спросила Надин. Ее голос стал ледяным.

Дочь пробормотала:

— Ты слышала меня…

— Да, я слышала, — ответила мать. Она отошла от раковины и облокотилась на противоположную сторону стола, глядя на Бекки. — Я слышала. Я слышала, как ты сказала как-то вечером то же самое. Помнишь, о чем я говорила с тобой?

— Да…

— Ну вот. Сейчас та же самая причина. Я не могу пойти на работу из-за вас, детей, из-за места, где мы вынуждены жить. И у тебя нет права требовать от меня идти на работу. Нет такого права! — Она наклонилась вперед. — Почему ты спрашиваешь меня?

— Другие матери работают… — проговорила Бекки, глядя на стол.

— Ха! — снова воскликнула Надин, ударив кулаком по столу. — Так вот что! Вот чего ты добиваешься! Она получила работу, верно? Ей досталось все, что когда-то было моим, — и эта проклятая работа тоже?

— Но у нее пока нет работы, хотя она собирается пойти…

— Бекки…

Девочка закрыла глаза.

— Бекки, как ты посмела заговорить со мной о ней? Как посмела начать сравнивать, даже подумать о таком? Ведь я все делала для тебя, а она это разрушила! Как ты смеешь?

— Я не сравнивала…

— Не сравнивала? Нет?!

— Я просто сказала тебе. Ты спросила, есть ли у нее работа, и я тебе ответила…

— Тебе должно быть стыдно даже упоминать о ней в моем присутствии.

— Я не делала этого. Я никогда не упоминаю…

— Заткнись! — заорала Надин.

Бекки отодвинулась на стуле от стола, чтобы отпрянуть от разъяренного лица матери. Затем дочь уверенно и спокойно сказала:

— Я думаю, что тебе…

— Что?

— Тебе следует выходить отсюда. Тебе надо встречаться с другими людьми, кроме нас. Тебе надо… — она остановилась.

— Что я должна сделать?

Бекки зарыдала:

— Ты должна тратить силы на что-то другое, кроме ненависти к отцу!

— Верно, — сказала Надин. — Верно. Так и поступим.

Надин обошла стол и сильно пихнула стул, на котором сидела Бекки. Стул хрустнул и опрокинулся, отчего девочка слетела на кухонный пол и приземлилась на колени. Она выбросила вперед руки, чтобы не упасть, и ждала, стоя на четвереньках, что произойдет дальше.

— Ты не знаешь, что такое боль, — сказала мать. Ее голос охрип, словно она сдерживала крик. — Не знаешь, что такое страдание, что значит быть брошенной, остаться без любви. У тебя вся жизнь впереди, а что ждет меня? Ничего. Семнадцать лет отдано этому замужеству. И что я получила в итоге? Ничего. Ничего!

Очень медленно Бекки села на корточки, глядя снизу вверх на мать. Девочка сама не знала, почему не уходит в полной тишине, как обычно случалось. Но сейчас было не так. У нее засосало от страха под ложечкой, но дочь собиралась сказать все, что думала.

— У тебя может быть и другая жизнь, — начала Бекки дрожащим голосом. — У тебя может быть все, даже теперь, если ты захочешь этого. Ты могла получить это всегда, но не хотела.

Наступила короткая пугающая тишина, после чего Надин наклонилась и ударила ее по щеке. Бекки издала тихий крик. Мать никогда прежде не била ее. Могла орать и ругаться, заниматься пустословием, стучать кулаками по столу, биться о стены и мебель, — но раньше она не била Бекки или кого-то еще. Мама тискала и душила их в объятьях, осыпала поцелуями, когда была в хорошем расположении духа, — но никогда не занималась рукоприкладством.

Бекки схватилась рукой за щеку. Жгучая боль разлилась по лицу.

— О, господи, — сказала Надин. Она рывком выдвинула стул, грохнулась на него и закрыла лицо руками. — О, боже, прости, о, прости меня…

Очень медленно дочь поднялась на ноги, облокотившись о стол. Ее немного тошнило.

— Все в порядке…

— Нет, — сказала Надин, протягивая руки к дочери. — Нет, нет, подойди. Дай мне обнять тебя…

— Не могу, — произнесла Бекки охрипшим голосом.

— Пожалуйста…

Девочка покачала головой. Мать подняла голову, отняв руки от лица, и посмотрела на Бекки.

— Мне так жаль. Мне, правда, жаль. Могу я взглянуть? Я никогда бы не сделала так, никогда не ударила бы тебя. Я просто так расстроена, так разозлена…

— Я знаю…

— Разве ты можешь понять? — спросила мать. — Разве ты можешь осознать, что происходит, когда рушится самое дорогое для тебя?

Бекки вздохнула. Ее лицо теперь начало гореть, а кровь — учащенно пульсировать, словно ушиб стал проступать на коже.

— Как бы там ни было… — она замолчала.

— Продолжай.

— Как бы там ни было, как бы ни шли дела, — говорила Бекки, глядя вниз, на себя, на носки туфель, — тебе нельзя отыгрываться на нас.

Дверь в кухню открылась. Вошла Клер в своем костюме с диснеевскими героями и в старом отцовском свитере, держа наушники своего нового записывающего плеера.

— Рори ушел.

Надин опустилась на стул.

— Что ты имеешь в виду?

— Его нет наверху и нет внизу.

— Он вышел.

— На улице идет дождь, — сказала Клер.

— Может, он около машины?

— Я посмотрела, — ответила дочь.

Девочка пошла искать его из-за внезапно наступившей тишины в убежище брата под крышей. Рори пребывал в таком настроении, когда избегал разговаривать с кем-нибудь. Но Клер видела его пару часов назад — брат пролезал в свою нору с новый швейцарским ножиком и маленькой калабашкой из стопки дров, которую привез Тим Хантли. Некоторое время сестра слышала скрежет и пиление, а потом надела наушники — и для нее не стало слышно ничего, кроме мелодий из коллекции «Саунд Мьюзик». Их Клер постоянно крутила, когда боялась, что ее опять будут дразнить за такую музыку — наводящую грусть, сентиментальную, душевную. Но она любила именно эту грусть. В мелодиях словно бы сохранялся образ их семьи — такой счастливой, где все любили друг друга, были неразлучны.