Чтение онлайн

Ползет по крутосклону человек. За плечами желтый мешок, фуражка солдатская.

К чему бы? Тропа в заимку одна.

“Шпиён”, – подумал рыжебородый.

Встал на шипишник и, как зашебуршал листвой человек, вышел из куста – винтовку поднял, говорит:

– Обожди.

Расправил тот усы под опухшими серыми щеками, мешок за плечами подкинул, ответил:

– Ладно. Думал – не стречу, а у вас дозоры – честь честью. Вот лешаки!

– Ты куда?

– Я-то? Я, парень, к Листрату Ефимычу.

Шипишника ягода, как кровь, алая, тугая. Пахнет мокрым, гниющим листом. Камень – как мужик – смотрит упрямо и скупо.

Рыжебородый поправил пояс, спросил:

– А ты по каким делам?

– Дела семейные. Сын я ево, Митрий.

– Та-ак!… Отца, значит, навестить. Ето дело хорошее. Валяй, Митьша. Давай я те провожу.

Борода желтая, смеется. Камень от листвы золотой, а под тропой – падь, пропасть, и рвется там кверху голубым телом ручей.

– Ты чо с дозору уходишь?

– А ну их к лешаку с дозором! Поеду я лучше за сеном. Коров, поди, пригнали.

– Дисциплины нету.

– А я, скажу, тебя в плен взял. Могу я уйти, чудак, раз я с пленным? У вас как ноне сена-то?

– Сена ничего, дождя не было. Не сгноили. А ваши как?

– Атамановцы пожгли, а сено, парень, было – прямо хлеб. Хоть шти вари. Старики не упомнют.

– На Копае, бают, травы страсть.

– Там завсегда, там пчела-то с воробья.

На заимке промеж изб и амбаров – палатки, фургоны-ходки, накрытые кошмами. Скот бродит. Ребятишки из-за фургонов подкрадываются к лошадям дергать из хвоста волос на лески.

Бабы у колодцев ругаются.

– Цельно опчество! – сказал Дмитрий.

– У нас, парень, куды хошь. Кузька один што стоит.

Довел до дома. Снял шапку – лысина розовая, и глаза тоже розовые – довольные.

– Прошшай, Митьша!… Попу Сидору кланяйся. Хороший поп, и на пчелу ему везет.

Калистрат Ефимыч спросил из горницы:

– Здорово, Митьша. Ты чо явился-то?

– А к тебе, батя.

– Ну, ладно, самовар, коли, надо согреть. Настасьюшка!

Мягко и быстро, как за ягодами пригибаясь, ходила Настасья Максимовна. Юбка красная. Грудь, как курица-черныш, подстреленная.

– Как у вас хозяйство-то? – спросил Калистрат Ефимыч.

– Плохо.

– Чего так?

– Офицера поселили – жрет многа. Все птицу любит. То и дело полевать ходи. Торговать Семен хотел – люди в городе новые – не верют. Доходы у нас знашь каки!… Белянка отелилась, а молока дает мало – сглазили, што ли. Прямо руки опускаются, беда!…

– Подати опять, бают, в закон вошли.

– Моченьки нет. С четырнадцатого года, грит, плати – и никаких. А где таки деньги найдешь?

– Трудно.

– Я и говорю…

Томительно вздохнула Настасья Максимовна. Оглянулся на нее Калистрат Ефимыч и, поспешно вставая с лавки, спросил:

– Ты зачем пришел?

Дмитрий надел и снял фуражку, подернулись быстрые, как у зверя, глаза.

– За тобой…

– Ну?…

– Буде дом срамить. Аида к себе. Чо тут со шпаной-то вязаться? И Настасья пусть идет… коли што… – И, разевая широкий и серый, как шинель, рот, заговорил беспокойно: – Иди!… Смеются поселком-то – в разбойники, грит, и душегубы! У нас семья, слава богу!…

Тихо пахло в избе хлебами. Тяжело, свободно лежало на широких лавках оранжево-золотистое солнце.

Калистрат Ефимыч, стягивая, слипая слова, как смолой, сказал:

– Зря. Не пойду. Живите одни.

Дмитрий озлобленно мотнул головой, громко стуча сапогами, подошел к дверям тушить цигарку. Задевая порог, вошел рыжебородый Наумыч.

– Здорово живете. Пойдем, Митьша. Как ты есть, так я тебя и заарестую… Никаких.

– Куда?

– В штабу. Там тебя судить будут.

Дмитрий скинул фуражку и закричал:

– Не желаю я судиться! Не признаю я вашева правительства! Какой суд?

– А там тебе скажут. Айда! Ты не ори, у нас мужики веселые, может, простят.

XXVIII

На хомутах сидели мужики. Были у них тускло-зеленые, как кочки в сограх, лица. Остер, точно осока, неуловим взгляд.

Все те же шкуры на жердях. Пахло в амбаре конским потом.

Никитин спросил:

– Как имя?

– Дмитрий Смолин, – быстро, по-солдатски отвечал Дмитрий. – Поселка Талицы, Алейской волости. А только я тово…

– После. Товарищ Микеша, в чем обвиняете? Серб отделился от синевато-зеленого простенка.

Была на нем розовая узорная рубаха, за поясом торчала ручная бомба. Мужики заулыбались. Он, точно притворно делая злое лицо, заговорил:

– Убил!… Такой аршин, малэнкой! Убил! Дэнга сорро ррублей, починел воррота!… Такой сволочь – дран!… Я эст кончил.

Мужики захохотали.

– Оратель!…

– Кончил!…

Серб наклонился и, точно уминая что руками, сказал с усилием:

– Стрелять! Такой дран…

Угловатые челюсти Дмитрия опотели. Рука сорвалась, побежала по телу к козырьку. Побежали ноги около закрома.

– Товарищи!… Братцы!… Не я ведь, брат это, Семен!… Я ведь говорил: отдай деньги-то!… Тут, хоть вам, ну! Не хочет!… А я что же! Восподи!

Никитин, не глядя на него, сказал:

– Ваше слово, гражданин Смолин.

Дмитрий замолчал. Обшлага опотели, и он, поддернув рукава кверху, сел на закром. Ноги же продолжали бежать.

– Гражданин Смолин, ничего? Ваше слово…

Дмитрий бессильно шевельнул широкими, точно разваленными челюстями. Мужики отвернулись от него, как от дурного запаха.

Натруженным голосом сказал Калистрат Ефимыч:

– А ты, Микитин, мне сказать дай. Вишь, закоптили человека.

Мужики кашлянули, харкнули, согласились.

– Говори, Листрат Ефимыч!

Неослабные, тенью зашли его глаза. Тело большое и черное, как весенние земли, оттолкнуло лавку. Протянул к мужикам волосатые, твердые руки. Голос нутряной, зыбью по телам идущий.