Чтение онлайн

На диван.

Свалился боком, свернулся в комок, сжав кулаки, будто пытался удержать что-то внутри, чтобы не разлетелось к хренам собачьим.

Мама зашла тихо. Не говорила больше.

Села рядом. Запахло ее духами.

Секунда — и моя голова оказалась у нее на коленях. Как в детстве, когда мир рушился от двойки по математике.

Но сейчас рухнул не мир. А я.

Нахрен весь.

Вдребезги.

С лязгом.

На металлолом, который она тщетно пытается склеить своими ладонями.

Но я лежал, взрослый мужик, в синяках, с раскуроченным нутром, и думал: не заслуживаю ее рук. Не сегодня.

Я просрал все, что можно было просрать. Свою жизнь. Женщину, которую люблю. Женщину, которая любила меня с детства. Самого себя.

А она все равно гладила меня. Мягко. Осторожно. Словно я снова был ребенком, у которого разбитые коленки, а не сердце.

Ее пальцы дрожали, но не отпускали. И это было единственное, что держало меня, чтобы не провалиться в полную темноту.

И я заплакал.

Молча.

Без звука.

Слезы текли по носу.

— Все хорошо, сыночек, — шептала она. — Все хорошо…

Но я знал — не хорошо.

Никогда уже не будет хорошо.

Я был по уши в дерьме.

Варя

Он сидел на полу, у стены, сгорбился, сжался в комок. Вдавливал ладони в виски так, будто хотел проломить череп.

Тело его мелко трясло, из горла вырывался странный, рваный стон: не крик, не всхлип, а животный звук, будто зверь застрял в капкане и ломает себе лапы, лишь бы выбраться.

Я будто увидела не человека, а остатки. Серая, обугленная тень.

Он даже не посмотрел. Только раскачивался взад-вперед, будто застрял в каком-то сломанном ритме компульсии.

И мне стало страшно.

По-настоящему страшно.

— Рома… — выдохнула я, и имя дрогнуло в воздухе, ломкое, беспомощное. — Ромочка, пожалуйста…

Я опустилась рядом, на корточки, трясущиеся колени хрустнули от напряжения.

Потянулась к нему, будто могла схватить руками его боль, вытянуть из него этот хрип.

— Прости меня, прости, прости…

Он медленно поднял голову.

И я увидела глаза.

Господи.

Эти глаза.

Не его глаза.

Как будто внутри него больше не было никого.

— Нет-нет-нет, Рома, — прошептала я, но слова гасли, как искры на снегу.

Он поднялся. Шатко, будто ноги не слушались. И прошел мимо.

Мимо меня, будто я была мебелью, мусором, чужой.

— Подожди, стой! — я бросилась к нему, встала у двери. Сердце дергалось. — Не смей!

Он попытался обойти.

Я хватала его за руки, за свитер на груди, за плечи, рукава — хоть за что-нибудь, лишь бы уцепиться.

Он даже рук не поднял.

— Уйди, — голос был сиплый. Ломкий. Не его. Говорил куда-то в пространство.

— Не уйду.

— Я сказал — уйди!

— Нет!

Он не просил. Не орал. Он просто взял и оттолкнул меня.

Я отлетела, но быстро вернулась к нему. Уперлась руками в его грудь. Он сдернул мои руки и попытался отшвырнуть снова.

— Я не выпущу тебя! — выдохнула я, захлебываясь словами, воздухом, слезами. — Если надо — подеремся!

Он отодвинул меня, шагнул к двери. Я рванула к нему, повисла на нем, как собака, вцепившись в рукав, — и нас обоих снесло к стене.

Мы не удержались и рухнули на пол.

Он задыхался. У него глаза были как у загнанного пса: бездомные, дикие, опасные. Мы катались по полу, он пытался оторвать меня от себя, а я рыдала, визжала, ногтями раздирала ткань, кожу. Я не отпущу его, ни за что!

Он стряхнул меня грубо, без слов. Поднялся. Я снова бросилась к нему, как безумная, стала хвататься за одежду, царапать сквозь рыдания, как животное.

— Пожалуйста, — вопила я, хрипя, — пожалуйста, не уходи! Даже если ты теперь меня ненавидишь! Только не уходи!

Он мотал головой, как сумасшедший. Кулаки дрожали. Он отторгал меня.

Он уже все решил.

Я стояла на коленях, обнимая его ноги, прилипая к нему всей собой, словно если держать крепче, останется.

Руки тряслись. Мокрое лицо упиралось в грубую джинсу.

А он все стоял.

Стоял как вкопанный. Пульсировал яростью.

— Хочешь ударить? Ударь, — я подняла лицо.

— Уйди, сказал.

— Я тебя умоляю! Не уходи!

Он вдруг наклонился, резко, почти упал рядом, схватил меня за затылок, прижал лоб к моему виску.

Горячее дыхание обжигало ухо.

— Я… не знаю, как тебя любить… — прошептал он так, будто рвал себе глотку. Пальцы цепляли волосы, собирая в тугой кулак. — Не знаю…

— Останься… — я беззвучно умоляла одними губами.

Он схватил меня за челюсть. Его пальцы впились в кожу так, что стало больно, но страшнее было другое — взгляд. Чужой. Дикий. Глаза воспаленные, губы подрагивали, будто внутри него кто-то бился, не давая вырваться словам.

— Ромашка… — я только выдохнула, чувствуя, как он содрогается всем телом. Внутри шла кровопролитная борьба за меня. Он пытался избавиться. Он пытался меня уничтожить. — Не надо, не надо…

Он качнул головой, будто пытался стряхнуть с себя что-то, сжал мое лицо сильнее, зубы скрипнули, и голос, низкий, хриплый, чужой, прорезал воздух надо мной, как гром:

— Я… не останусь… со шлюхой.

Фраза ударила сильнее, чем если бы он размахнулся и врезал мне кулаком.

На миг его взгляд дрогнул, что-то родное мелькнуло в глазах, будто он сам услышал сказанное и испугался.

Но уже было поздно.

Он резко отпустил меня, опрокинув на пол, словно боялся, что если будет касаться дольше, рухнет рядом.

Он стоял надо мной тяжело дыша.

Молча.

Судя по глазам, его уже не было. Он ушел еще до того, как произнес это.

Сделал шаг к двери. Пошатнулся.

На мгновение остановился, ладонь коснулась дверного косяка, плечи дернулись, будто он собирался обернуться.

Но он не обернулся.

Просто выдохнул с каким-то звериным стоном и вышел.