Чтение онлайн

Я не знал, как начать. Что сказать. Чем заглушить все внутри, что шевелилось и выло.

— Привет, — выдавил я. Голос треснул пополам. Глотка тесная стала.

Она молчала. Смотрела на меня. Я не понимал, о чем она думает. Прогонит теперь осла…

Я не дотрагивался. Не имел права. Просто смотрел.

— Я…

Я сделал шаг вперед.

Она не отступила. Стояла, как вкопанная. И только слезы катились. Медленно. Беззвучно.

Слова застряли, будто гвоздь в горле. Я втянул воздух, опустил голову.

— Я сдох без тебя.

Она стояла. Дышала. Не сводила с меня глаз.

Я чувствовал, как в груди что-то надорвалось. Треснуло по швам.

— Я, блядь, сдох без тебя, слышишь? — выдрал из самой груди — и задохнулся. Подавился воздухом, слезами, соплями.

Я пытался сглотнуть их и свой колючий кадык.

— Варька…

Ее губы дрогнули. Щеки вспыхнули.

— Прости меня, родная.

Ее лицо вдруг дернулось, словно я влепил ей пощечину. Я сглотнул. Вспомнил первый раз, когда целовались по дурости.

— Скажи, что мудак. Что ненавидишь. Дерись. Ори. Расцарапай глотку. Да хоть перегрызи, я слова не скажу. Не гони только. Не гони, я больше не могу…

Она сделала шаг ко мне.

И все внутри меня затрещало.

Я видел: она тоже больше не выдерживала.

Двое. Потерянные. Изрезанные. Уставшие до невозможности.

Но все еще отчаянно тянущиеся друг к другу.

Я взял ее холодные ладони и приложил к своим щекам. Горячо. Нежно.

Я дома…

Вжимал пальцы в кожу, чтобы чувствовать ее. Чтоб она меня почувствовала тоже.

По ее щекам рухнули тяжелые капли.

Такие же потекли по моей носоглотке.

Только бы я не потерял ее насовсем, только бы смог выпросить прощение.

Потому что иначе — конец.

Я рухнул перед ней на колени, обхватил дрожащие голые ноги. Пол под ними был ледяной, жесткий, будто специально хотел вдавить мою вину глубже в кости. Я был виноват до чертей. То мерзкое слово до сих пор жгло язык. Я услышал собственные всхлипы, такие, что стыдно было бы любому мужику. Я стискивал ее руками и плакал, как сопливый ребенок. Уткнулся лицом в живот и задыхался от ее теплого знакомого запаха и сраного стыда, пока она обнимала мою голову.

Мы стояли на пороге, сломанные, перепачканные болью, прижавшись друг к другу как два утопленника, выброшенные одной волной.

Варя

Я вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так оно и было. Я прижимала его лицо к своему телу. Давила на затылок жадно, как безумная. Утопала в нем пальцами.

Он был горячий. Настоящий. Здесь.

Я без него голодала.

Мерзла.

И он пришел.

Я больше не хотела его отпускать.

Эгоистично. Капризно.

Вот бы так можно было…

Он поднялся с пола, подхватил меня на руки, как ребенка, понес в комнату. Я обвила его ногами, прижалась, будто хотела врасти в него. Он был в куртке, в ботинках, пах улицей, ветром, собой. А я в одной футболке, голая под ней, голая перед ним, обесточенная. Кожа липла к ткани, а сердце дергалось.

Он сел на диван и притянул меня к груди. И я легла на него, как кошка, вжавшись лбом в его шею. Он гладил мне волосы, лицо, укачивал, шептал что-то невнятное. И с каждым шорохом его пальцев по моей коже шли волны мурашек. И боли.

— Прорвемся, Барбариска, — терся губами о макушку. — Все будет. Без дерьма будет.

Он говорил и говорил, тепло, надрывно, будто молитву читал, будто заговаривал нас на счастье, которого не будет. Его руки терялись в волосах, сердце стучало гулко, отчаянно. Он был моим якорем, и при этом сам тонул.

А я не отвечала. Потому что не могла. Слова упирались в горло, и только слезы катились, медленно, беззвучно. Горько, как яд. Я тихо всхлипывала, и каждый мой вдох будто резал его изнутри. Он дышал шумно, глубоко, как зверь, загнанный, но решивший жить. Я держалась за него, вжималась в грудь, цеплялась пальцами за ткань куртки, и чувствовала, как умираю.

Он обнимал ладонями мои щеки, целуя их. Рисовал будущее, где были мы. Где он просыпается рядом, гладит мои лопатки, варит кофе. Где мы смеемся, спорим о сериалах, обнимаемся на кухне среди крошек.

Где он дома. Где я не одна.

Я лежала на нем, слушала, как его сердце грохочет в груди, и чувствовала, как оно давит, будто мы оба в одной тесной клетке. Каждая его ласка была как новая ссадина.

Внутри не было крика, только тихий, вязкий ужас: я задыхаюсь.

Мне казалось, что мы тонем в этой любви, цепляясь друг за друга под водой. Он жадно держал меня, я вонзалась в него ногтями, а над нами уже захлопнулась поверхность. Мы махали руками, пытаясь спастись, но чем сильнее держались друг за друга, тем глубже тянуло вниз.

Грудь сжимало так, что не было сил вдохнуть. Пахло им, этой солью, металлом, мокрой тканью куртки, и от этого я умирала еще сильнее. Единственный воздух, который оставался, был там, где не было его...

Он отстранился и заглянул мне в глаза. Ласково, по-глупому влюбленно.

Я сжала его лицо ладонями, провела пальцами по влажным ресницам и вдруг поняла: если не скажу сейчас, мы утонем оба.

Попыталась встать.

— Не, — он дернул меня на себя, — в лицо говори, — он испуганно водил по мне глазами. Чувствовал… — В упор бей, Барбариска, — в глаза его наплывали слезы. Не срывались, но подрагивали отчаянно. Щеки покраснели.

Я молчала. В комнате слышно было только, как поскрипывала кожаная обивка под нашими сжавшимися телами. Тишина резала кожу сильнее слов. Я смотрела в его лицо, родное, теплое, беззащитное, и сердце сжималось в тугой, болезненный ком…

— Я уезжаю, — вдруг, наконец, выдохнула из себя.

Он замер. Руки соскользнули с моей спины. В его груди что-то хрустнуло, я это почувствовала.

— Что? — переспросил.

Хрипло. Рвано.

Будто горло прожгло.

— Завтра.

Он отстранился.

Паника. Ужас. Взгляд затравленного зверя.

Глядел, будто не узнавал.

— Это шутка такая у тебя? — его лоб поморщился.

Я покачала головой. Я уже не могла остановиться. Это был конец пути, ему надо было это осознать.