Чтение онлайн

— Поступил запрос на краткосрочное свидание, — бросил он и протянул лист.

Я взял бумагу.

Прочел.

И будто током ударило.

Макеева Варвара Александровна.

Какого хера?!

У меня в горле пересохло.

Я перечитал еще раз, как будто глаза могли ошибиться.

Она.

Она нашла меня.

Я сжал лист, будто мог выдавить из него хоть один ответ.

Как узнала вообще? Блядь.

Сюда ей лучше не соваться, это место не для нее.

В глотку будто гвоздей натолкали.

— Хули встал? Подписывай, — лениво выплюнул заведующий.

Я положил лист на стол.

— Не. Не подпишу.

Он пожал плечами, ему похер.

— Свободен. Отказ зафиксируем.

Весь день потом как в дыму. Машины гудели, пахло порошком и влагой, кто-то ругался рядом, но я все слышал как сквозь стекло.

Она пришла.

Зачем тебе все это, мать твою?! Живи свою новую спокойную жизнь, почему лезешь в это дерьмо? Теперь это только мое дерьмо, Барбариска. С тебя хватит.

Когда увидел ее ссадины тогда, в ванной, все думал, вот бы мог забрать себе ее боль.

Теперь мог.

Через неделю меня снова вызвали.

Тот же кабинет, та же папка. Только заведующий на меня теперь смотрел дольше, чем обычно.

— Повторный запрос. Упрямая баба у тебя.

Я молчал.

Смотрел на лист.

Не на буквы, в них.

Как будто мог увидеть там ее лицо.

— Давай уже, не мычишь ли телишься, — выплюнул.

Я взял ручку. Подписал.

Почерк будто не мой. Дерганный. Неуверенный. Кривой.

Как будто голова не знала, что делает рука.

Отдал лист.

Развернулся.

Вышел.

Я узнал на следующее утро: свидание завтра в 10:00. Комната номер восемь. Краткосрочное. Через стекло.

После обеда меня все еще трясло. Не так, чтоб со стороны было видно, просто внутри потряхивало, как будто мотор завелся и никак не глох.

Руки дрожали.

В отряде все было как всегда. Кто-то играл в домино, кто-то мыл полы, кто-то врал, что «на воле уже ждут».

Я молчал. Спрашивать никто не стал. Тут не принято.

Взял зеркало. Пластиковое, карманное, выданное в санитарке.

Смотрел на себя.

Глаза как будто старше на десять лет. Щеки чуть впали.

Слово «встреча» звучало как приговор. А с ней подавно.

Как не сдохнуть, когда увижу ее снова? Как смотреть на нее сдержанно? Что говорить?

Ночью не спал.

Лежал на спине, смотрел в потолок, где тень решетки от окна дрожала, как от воды.

В соседней койке кто-то всхрапывал. В коридоре прошел дежурный. Где-то капала вода.

Я думал обо всем сразу:

Как она выглядит сейчас?

Что скажет?

Простит ли?

Ненавидит ли?

Думал, что надо бы что-то сказать нормальное. Не «привет» и не «прости», а что-то… настоящее.

Но в голове только тишина. И слово: «ждать».

Будто это все, что у меня осталось: ждать ее.

Под утро уснул на полчаса. Проснулся с ощущением, будто у меня больше нет кожи. Только сердце, и то наизнанку.

Восемь сорок.

Я уже был готов, в робе, с расчесанными ладонью волосами и лицом, которое не знал, как держать.

Сотрудник ФСИН проводил меня до комнаты номер восемь. Дверь с металлическим косяком, табличка сбоку: «Краткосрочные свидания».

Там уже ждали.

— Заходи. По левую сторону. Разговор через трубку. Не прижиматься.

Я молча кивнул.

Зашел.

Ее внутри я ощутил всем телом, как только открылась дверь. Она заполнила все собой, как когда-то меня самого. Светлые волосы. Знакомый профиль.

Шагнул.

Сел.

Поднял глаза.

И — все.

Меня срубило. Без предупреждения. Как будто током прошило изнутри и отключило все лишнее.

Она сидела напротив.

Через грязное покоцанное стекло.

Живая. Настоящая.

Моя.

В теплом свете, с распушенными от влажности волосами, в пальто. Васильковые глаза, как в памяти, только больше. Глубже.

Уставшие.

Она не улыбалась. И я не улыбался.

Мы просто смотрели.

Как же больно, сука.

Потом она взяла трубку.

Я тоже.

— Привет, — сказала тихо.

Ее голос как теплая вода.

Я прижимался к трубке, чтобы она звучала ближе.

Чувствовал запах ее духов.

Блядь, я тосковал как собака.

Какая же она была красивая. Вот бы можно было хоть пальцы ее потрогать. Я скучал по временам, когда мог набрасываться на нее. Когда она стонала подо мной.

— Варька...

Пауза. Вечность.

Кажется, я забыл, как дышать. В синих глаза задрожали слезы. Она прижала трубку к губам.

— Ты выглядишь... — она замялась.

Я хмыкнул. Не получилось усмехнуться, только воздух носом вышел.

Она склонила голову. Смотрела, будто в глаза мои ныряла.

— Мой Ромка…

И все. Больше ничего не надо. Будто и не было этих месяцев между нами.

— Я думала, ты не подпишешь.

— Не ходи сюда, — сказал я и натужно сглотнул. Я не знал, как говорить с ней. Меня все еще накрывало от ее присутствия. Я думал о ней так много…

Она прижалась лбом к стеклу.

— Знаешь, какой ты?

— Какой? — я сжимался.

— Мой.

Я зажмурился. Сильно. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать все, что рвется.

— Я больше не подпишу. Не приходи, сказал.

Она выдохнула. Стекло запотело. Хотелось потрогать ее. Как же сильно хотелось.

— Почему ты мне не рассказал?

— Это больше тебя не касается.

Она нервно рассмеялась и выпрямилась.

— Со мной порядок, — соврал я, — не думай обо мне. Как ты устроилась?

— Рома, заткнись, заткнись ради бога! — она потерла лицо рукой. Вытерла мокрые глаза. Я видел, как дрожат ее тонкие пальцы. — Я ждала тебя, — она прикусила губу. Я крепче сжал трубку, — знаю, сказала, что не буду, но… ждала… — пожала плечами как-то разбито.