Чтение онлайн

"Богдан! Я тебе скока раз говорила? Шоб с вокзалу тут никого не было!"

Ой! Смех! А сама ты откуда, думаю, чучело крашеное? Да таких, как ты, и на вокзал не пускают…

Но промолчала - связываться не хотелось. А Богдан, гляжу, застеснялся.

"Ничего, ничего, Эльвира Леонтьевна…- И меня под руку взял: - Проходи.. Вот сюда. Садись, будь как дома. Холодно? Ничего, мы сейчас. Мы сейчас…"

Хлеба принес, брынзы принес, вина полграфина принес.

"Ешь, Сабина. Ешь. Ты, наверное, есть хочешь…"

"Я хочу? Не хочу я. На хлеб смотреть не могу,- говорю.- Я его каждый день с маслом ем. Булочки ем…"

Неправду ему сказала. Зачем я сказала неправду? Не ела я хлеба с маслом. И булочки тоже не ела. Все они были подсчитаны. А масло Два Степана в кладовке держал, на замке.

Богдан стол к кровати подвинул, меня усадил, улыбнулся:

"Хлеб с маслом - это хорошо".

Выпили с ним. Он вино как воду пил. Не хмелел совсем, только молчаливым сделался. О своем думал, забыл обо мне. Потом вскинул голову, будто только что меня увидал.

"Извини. Ты не скучай. Скучать не надо! Хочешь, картины тебе покажу?"

"Зачем спрашиваешь?"

Никогда, нигде я таких картин не видела. Одним цветом они нарисованы были. Я тебе этот цвет словами не могу передать. Но, может, ты и сам его видел. Вечер видел, когда солнца нет, когда н‹?чи нет, и луны нет, а тревожно на сердце…

Все картины я помню, все как одну.

На одной - Дунай нарисован. Вербы растут у воды, старые вербы, и слышно, как ветер шумит. Тучи по небу бегут. А за вербами хаты стоят, папурой 1 крытые. Темные хаты. Только в одной, крайней, желтеет окошко. Гляжу на него и чую - в той хате горе большое. Хочется крикнуть, побежать туда хочется, позвать человека. А людей нет. Ни души нет…

Сердце мое онемело. Сижу и молчу.

Богдан другую картину мне показал. Женщина молодая на ней нарисована. На прысьбе2 сидит, руки сложила, большие, не женские руки. Глядит на меня. И такая печаль у нее в глазах, такое горе большое, что я и смотреть на нее не смогла. Голову опустила. Потом еще раз глянула. За руку Богдана взяла.

"Богом клянусь! Это мать твоя!.."

"Да,- Богдан ответил.- Мама моя…"

Картину к стене повернул, вина выпил, руки сцепил за спиной, начал ходить по комнате, разговаривать начал. Не со мной, а с кем-то чужим за черным окном:

"Оптимизма во взгляде нет! Дай вам платок вышитый и скрипача посади рядом! А если я не могу?! Не могу я! Я запомнил ее такой. Она голодной была…"

"Богдан! Богдан! Ты что? Что с тобой?" - я спросила.

"Ничего. Ничего, извини!
– Волосы мои ладонью пригладил. Сам нервный стал, пальцы трясутся.- Сейчас, сейчас… Вот! Эту смотри…"

Еще одну показал картину. Тоже вечер без солнца. Мать Богдана сидит за столиком во дворе, старая женщина рядом сидит. И чудно, чудно - столик кажется перевернутым. Мамалыги кусок на столике, луковица, соль в сольничке. А не падают, держатся, как приклеенные. Мать на меня смотрит, бабушка смотрит. Сидят, не вечеряют. Смотрят и смотрят. Я Богдана руку взяла.

"Кого они ждут? Почему столько горя в глазах? Богдан, кого они ждут?"

Он на меня посмотрел, себе самому сказал:

"Значит, верно. Ожидание я передал.- И на картину глянул: - Это поминки, Сабина. Брат мой умер… Вот, смотри…"

Еще одну показал картину.

Улица. И вечер на улице. Мать Богдана с бабушкой гробик на тачке везут. А в гробике - мальчик. Маленький, совсем маленький, ручки сложил. Тоже чудно - гробик кажется перевернутым и сейчас упадет на меня. Крикнуть мне захотелось: "Поправьте, чтоб не упал!" В глаза матери глянула, бабушке в глаза глянула. А они сквозь душу мою глядят. Они ничего не видят: их горе слепыми сделало. Они идут вдоль плетня камышового. А на плетне змеюкой длинной плакат за угол заворачивает. И белыми буквами на плакате написано: "…ВУЕТ СОВЕТСКАЯ БЕССАРАБИЯ". Я слова прочитала, а душу мою не слова, а мальчик мертвый притягивает. Смотреть на него не могу, а смотрю. Камень сердце сдавил. "Упадет сейчас, гробик, думаю, упадет на холодную землю…"

Руками лицо закрыла. Больно мне на душе стало.

"Последняя.,." - сказал Богдан. И вытащил из-под кровати еще одну, большую, как две газеты. Я глянула. Бог мой! Да я это уже видела! Клянусь матерью, видела. Двор на картине, как наш, в Карагме- те, машина железная стоит у ворот, Хата стоит. Двери открыты. Два гажё военных выводят во двор человека. А третий гажё стоит у машины и курит. Бог мой! Так было, так уже было, когда моего отца забирали, Тому Бужора, отца моего!"

"Богдан! Ты видел, как моего отца забирали?"

"Разве у тебя одной забрали отца?" - он спросил.

Картины все под кровать спрятал, вина выпил и стал снова ходить по комнате, нервный стал, горячий стал. Снова в окно глядеть стал и кому-то там говорить начал, доказывать начал, спорить начал. Слово скажет - прислушается и, будто в ответ что-то услышит, словами горячими отвечает:

"Что? Искажение истории, говорите? А что такое история? Это моя жизнь, это жизнь моего отца, моей матери, брата. И я пишу так, как жил!
– К окну подошел и кулаком в темноту погрозил: - Да! Да! Как жил! Вы мне свои глаза не вставите!"

Мне жутко сделалось. Я к нему подошла, взяла его за руку.

"Богдан… Богдан! Кому ты кричишь? Там никого нет…"

Он на меня глянул. Губы дрожат, руки дрожат. Я стакан вина ему налила. Он выпил. Утих. Погладил мои волосы.

"Да, да. Нет никого. Извини…- И лицо мое приблизил к себе: - Скажи! Сабина, скажи мне, тебе понравилась хоть одна картина? Хоть одна… Скажи…"

"Мне все понравились!" - я ответила.

Неправду ответила. Не так ответила. Я не поняла - нравятся они мне или нет. Я думала раньше, что картина - это когда красиво. Когда цветы, солнце. А то, что он рисовал,- там красоты не было. Там жизнь была. А я эту жизнь и сама повидала. Я хотела радость увидеть, солнце увидеть.

Но я так ему не сказала. Я не хотела его обижать.

"Понравились!
– я повторила.- Очень понравились…";

"Правда?"

"Правда! Правда!"

Он как ребенок стал малый. Обнял меня, сильно обнял. Душа моя, как птица, взмахнула крыльями и к сердцу его полетела, Прижалась к нему. Мне тепло стало. Мне больно стало и сладко. "Крепче меня обними,- шепчу.- Задуши меня! Сердце мое возьми! Люби меня! Люби меня сильно! Не будь таким грустным. Служить тебе буду! Ты счастье мое…"

Стала жить у него. Эльвира первые дни на меня косилась. Я ей двадцать хрущевых дала. Подавись, думаю. Купи на них колбасы своему Куне "хлопчичку" и целуйся с ним. А нам не мешай. Сердце нам не морочь.

Я женой Богдана стала. Я родней жены ему стала. В тюрьму попаду, умру, в землю сырую меня закопают - не пожалею. Самые чистые ночи я с Богданом прожила. Как он меня обнимал! Как целовал! Как сладко мне было с ним! Я ночи ждала. Я просила Бога: "Те авел а менгэ кадя рят пе састимасте!" 14 Пусть у нас так и будет! Пусть всю жизнь нашу так и будет! Всю жизнь… А что эта жизнь? Одна ночь с любимым. Ты знаешь, ты это сам знаешь…

Ночью мне жарко было. Ночью Богдан меня обнимал, и я как лоза с его телом сплеталась. От него пахло мужчиной. Он в первые ночи не пил много, он крепкий был, жаркий был, а волосы мягкие, и седых было много. Он любил меня. Он мою грудь целовал, он говорил, что у меня кожа шелковая. Он нежным был с моим телом. Даже там, где мужчины бывают грубые. А он нежным был. Он умел ласкать. Мы всю ночь друг друга любили. Засыпали - во сне любили. Мне спать не хотелось. Совсем не хотелось. Я не думала, я никогда не знала, что это так сладко - любить. Я рождалась в те ночи и умирала. И он был веселым, он легкий душой б!ыл. И нам хорошо было вместе. И тихо в комнате было. Луна в окошко глядела. Я свою голову на грудь ему положу и слушаю, как его сердце стучит. Иногда он с кровати вставал и, если было у нас вино, выпивал. Я много людей пьющих видала. Один полстакана выпьет - три дня ум свой найти не может, второй от пива за нож хватается. А Богдан мой - нет, вино Богдана поначалу не портило. Оно его душу грело. Глаза блестят в темноте, на меня глянет, ладонью щеку погладит: "Сабина,- шепчет.- Сабина!" - "Что, мой любимый?" - "Ничего…" И глядит на меня. Свет от луны в глазах его, теплый свет. "Ты знаешь,- мне говорит.- Сколько всего в моей жизни было…"