Чтение онлайн

Я дверь открыла в домике - картину увидела. На стене картина висела. Большая картина. Не Богдан ее рисовал. Нет, нет, не стал бы он ее рисовать. Знаю, знаю. Он сказал бы, что это - халтура. Богдан, мой Богдан. Я сама поняла. Я теперь сама поняла, что это халтура. Это неправда. Это не жизнь. Люди на этой картине смеялись и танцевали, все танцевали, со всего нашего края - хохлы и болгары, молдаване и русские. Никогда я не видела, чтоб все они так танцевали, и все за руки друг друга держали, и цыган на скрипке играл. Никогда я не видела, чтоб все веселились, как на этой картине. Бог мой! Почему они танцуют? Почему веселятся? Здесь горе; здесь люди ум потеряли, здесь у людей глаза страшные. Они не смеются и не танцуют. Это неправда. Халтура это. Я знаю, я теперь знаю, зачем эту картину повесили здесь. Бирэво из горсовета повесить заставили, Хрущевы художнику заплатили, чтоб горе закрасил - весельем, чтоб страх и болезнь людей наших радостной краской закрасил. Халтура, неправда! Я поняла, Богдан, сама поняла. Один раз моргнуть не успела, а поняла. Отвернулась от этой картины, не стала смотреть. Еще одну дверь открыла. Доктора увидала. Он в белом халате сидел за столом. Два дела делал: пилочкой ногти чистил и книгу читал. Лекарствами в комнате пахло. Тихо было, Доктор голову поднял, лицо у него было круглое, белое и руки - белые. Глаза наши встретились, и я почуяла, что он человек очень добрый. Только усталый душой, но добрый. Такому не погадаешь, такой сам тебе на сто лет вперед нагадает.

"Вы ко мне?" - он спросил.

Я оглянулась - никого сзади не было.

"Як Богдану,- я сказала.- Муж мой у вас…"

"Муж?
– переспросил доктор.- Он в каком блоке?"

"Я не знаю. Ей-богу, не знаю…"

"Садитесь, прошу…"

Доктор пилочку между страницами положил и книгу закрыл. "Нравственные письма" - было на книге написано. Тетрадку открыл.

"Как фамилия вашего мужа?"

"Пикассо! Пикассо, фамилия…"

"Та-а-ак…- сказал доктор.- А ваша фамилия?"

"Бужор… Сабина Бужор…"

"Какой сегодня день? Число?" - спросил доктор.

"Не знаю. Не знаю, какой… Мне к Богдану надо…"

"Успокойтесь…- Он встал, налил мне воды из графина.- Выпейте. Вы очень возбуждены…"

"Спасибо, доктор… Я ехала, Я Богдана видеть хотела. Его Пикассо фамилия… Он художник…"

"Да, да, понимаю. Ну, а отчество вы его знаете?"

"Богдан. Сын Богдана…"

Доктор начал водить по тетради пальцем.

"Богдан сын Богдана,- зашептал.- Богдан Богданович… Сколько лет ему?"

Не знала я, что ответить. Я никогда не спрашивала, сколько ему лет.

"Ему двадцать пять лет… Нет… Ему тридцать лет…"

Доктор на меня поглядел. Я почуяла: ему жалко меня, и он хотел мне помочь. Но я дура, Дура набитая. К мужу приехала, а не знаю, сколько ему лет, фамилии его настоящей не знаю. Сейчас меня доктор выгонит.

Нет - не выгнал.

"Выпейте еще воды,- сказал он.- Успокойтесь, пожалуйста…- И снова на меня глянул. В душу самую глянул, самую дальнюю, чистую мою душу и улыбнулся: - Вы,- спросил,- наверное, не были дома, в тот день, когда его привезли?"

"Да, да, не была. Я в Измаил поехала. Он мне сказал - краски купить, белила…"

"Белила?"

"Да, да, доктор, белила. Он хотел ночь белой краской замазать…"

"Очень интересно,- сказал самому себе доктор.- Значит, у него уже тогда началось. Так, так.,.- перелистал две страницы в тетради, поднял глаза на меня: - Мунтян фамилия вашего мужа. Мунтян Богдан Богданович. Тридцать пять лет, художник-оформитель Ахиллей- ского быткомбината. Лежит в пятнадцатом блоке. Сходится?"

"Сходится, доктор, сходится. Пустите меня к нему. Очень прошу. Богом прошу…"

"Ну-ну, так уж и Богом,- доктор сказал.- Можно и без Бога.- И в окно глянул:-У нас в пятнадцатом свой Бог - Ланиста".

"Кто?"

"Нет, нет. Я так,- доктор ответил: - Идите в пятнадцатый… Постойте, вот вам записка. Ланиста - человек строгих правил…" - И написал мне бумажку.

Я вышла и прочитала:

"ФОМЕНКО! ПРОПУСТИ К БОГДАНУ МУНТЯНУ". И закорючка внизу - фамилия доктора. Но я не разобрала. Мне непривычно было к фамилии Богдана привыкать. Мунтян, Мунтян, я шептала. Непривычно. Пикассо лучше. Кто такой Пикассо? Почему его так называли? Все называли. Все, все, А я не знала, что он Мунтян. Богдан Богданович Мунтян. Ничего, пусть будет Мунтян. Все равно Богдан. Мой Богдан…

Нашла я пятнадцатый блок. Синей краской было написано на стене, что пятнадцатый. Большой блок, каменный, решетки на окнах и двери с окошком. Я постучалась - окошко открылось. Грубый голос спросил: "Хто там еще?" Я бумажку дала. Загремели запоры железные, много запоров. Бог мой! Что они прячут? Там люди больные лежат. Кто к ним полезет? Кому нужен больной человек?

Дверь открылась, вошла я.

Кашей горячей пахло, сладко пахло. Я вспомнила, что не ела. Ничего, потерплю, Я умею терпеть, Огляделась. Фоменко увидела. Он тоже в белом халате был. Голова лысая, а усы, как у цыгана, только рыжие. Глянул на меня сверху вниз:

"Ну и шо? На судьбу погадать пришла?" - спросил.

"На разлуку, Тимофей Ларионыч",- ответили сзади.

Я оглянулась. Тетку увидела, ту, что к проходной шла. Она за столом стояла, масло делила ложкой. В горячую воду ее опустит и шарик масляный кладет в тарелку. И тут по "процентовке" живут, подумала. И тут домой тянут сумками. Тянут, и как еще тянут. У тетки и у Фоменко лица блестели от масла.

"На разлуку лучше, Тимофей Ларионыч,- повторила делилыцица,- Пускай на разлуку тебе погадает…"

"Я с тобой и так не расстанусь,- пообещал тетке Фоменко и на бумажку глянул: - Пра-пус-ти, Фамэнко. А имя-отчество где? Командиры, ити вашу в двадцать. Вас много - Фамэнко - одын…"

"А хто там у белом доме седня?" - спросила делилыцица.

"Читатель,- ответил Фоменко и спрятал бумажку в карман, оглядел меня с ног до головы.- На, прикинь!" - дал мне халат: две таких как я, в этом халате поместятся. Я рукава подвернула. Делилыцица за спиной засмеялась.

"Тимофей Ларионыч! Невеста, глянь!"

"Счас женим",-сказал Фоменко и по коридору меня повел. Он впереди, я сзади шла, в затылок ему глядела. Толстый затылок был у него: три складки на масле больничном наел. Стучал сапогами как конь. Зачем ему сапоги, я подумала. Он не военный, он врач. Врачи в сапогах не ходят. Нет, нет, он не врач. Он выше врача. Он бирэво здесь, большой бирэво. Хоть бы спросил что-нибудь. Слово одно. Нет, молча шел, руки в карманах халата держал, на меня не смотрел, вроде нет меня, цокал подкованными сапогами. К двери подошел, вытащил из кармана ручку, открыл дверь, и следом за мной закрыл, а ручку в карман.

Мне жутко стало. Он и меня закроет, подумала, и не выпустит. Чует душа - не выпустит. Вот, еще одна дверь. Тоже ручкой открыл, на меня глянул, вспомнил, что я следом иду.

"А хто он тоби, Богдан?" - спросил.

"Муж мой",- ответила я.

"Муж?
– переспросил Фоменко.- Эге-е-е, жинка! Не скоро ты с им у кровать ляжешь…"

"Ничего, Подожду…"

"Жди, жди. Я рази что говорю? Жди, нэ журы-ысь!" - И дверь открыл.

Гноем, гнилью цвелой в комнате пахло. Сильно пахло. Я не знала, что люди живые могут так пахнуть. Я все запахи знаю, я в жизни все повидала, я на помойках кости искала, копыта, старые вещи, и там гниль была, но не так сильно пахло - там ветер был, а здесь окна были закрыты, с решетками окна, белилами крашены. Я голову подняла. И снова картину увидела. Снова халтуру увидела. Луг нарисованный был на картине, солнце в небе светило. Молдаване, русские и хохлы на лугу плясали. Смеялись. Бог мой! Зачем они и здесь халтуру повесили? Нет здесь травы, нет здесь солнца и ветра нет. Здесь воздух тяжелый. Здесь горе живет. Горе в лицо глядит. С боков, сзади глядит.